© Алатова Тата

© ИДДК

Глава 1

– На новом месте приснись жених невесте… Рябова. Ря-бо-ва!

– А?

Позорное позорище: размечтаться прямо на семинаре, да так, чтобы вообще выпасть из реальности. Заморгав, покраснев, Маша преданно уставилась на преподавателя, всем своим видом изображая внимание.

– На новом месте приснись жених невесте, – терпеливо повторил Глебов. – Что делать, чтобы сработало?

– Подушку три раза перевернуть, Артем Викторович.

– Ну нет же, Мария. Подушку – это чтобы любимого во сне увидеть. Вы замуж собираетесь или пришли ко мне дурака валять?

– Мне не замуж, у меня безответная, – пробормотала Маша виновато. Ну сама же на семинар записалась, добровольно, и тут на тебе: оплошала на первом же занятии, чего с ней вообще никогда раньше не случалось. Учеба – это святое.

– Безответная. – Глебов, забыв о своем вопросе, оглядел небольшую аудиторию. – Морозова, что у нас есть для безответной?

– Треугольник взаимности, – бодро отрапортовала Таня, – запах, визуал, привычка.

– Как вариант, – согласился Глебов снисходительно, уселся прямо на стол, поболтал коротенькими толстыми ножками. – А задумывались ли вы, друзья мои, о старом добром бабушкином привороте?

– Так неэтично же, – возразил Бойко. Он обожал спорить с преподами, чем изрядно раздражал послушную Машу. – Живешь себе, не тужишь, и вдруг на тебе! Бабочки в животе, звездочки в глазах, сердечки-сердечки, а ты дурак дураком.

В аудитории раздался смех, да и сам Глебов разулыбался. Он был стареньким, милым и обожал свой предмет.

– Вы, Сашенька, с безответной не сталкивались, видимо, – проговорил он добродушно, протирая очки. Все студенты у него были Машеньками-Сашеньками-котиками, запоминал он их мгновенно и не забывал потом уже никогда. – Поведайте же нам – для чего вы здесь.

– Меня девушка отправила на любовно-семейный, – смущенно признался Бойко. – Говорит: «Ну, дубина, сил нет». Я то есть дубина, а сил нет у нее.

Снова раздался смех, да и Маша покосилась на него с одобрением. Мальчики, которые стремились сделать приятное своим девочкам, – это ведь трогательно. Наверное.

Тут пара и закончилась, увы. А Маша так и не узнала, как же покорить равнодушного к ней кавалера. Ну ничего, курс у Глебова на весь семестр рассчитан, успеет еще.

* * *

– Машка! – Едва она вышла из аудитории, как на нее налетел Андрюша. Андрюшенька. Ее великая безответная любовь.

Он с разбега обнял ее за плечи, оглянулся на номер аудитории, фыркнул:

– Ты от Глебова? Замуж, что ли, собралась?

Андрюша всегда со всеми обнимался. Тактильность у него просто зашкаливала. Этим он, наверное, Машу и подкупил: она росла в большой семье, где только родных братьев было пятеро, а уж двоюродных и считать страшно. И все ее, младшенькую, баловали, все ее обожали. А в университете кому есть дело до тихой зубрилки?

За весь первый год – ни друга, ни подруги. Даже соседки по общаге не особо обращали на нее внимание. А где-то в мае случился Андрюша Греков – красивый любимец всех и вся. Ну и он… любил всех и вся.

И только к Маше относился как к верному товарищу, а всё практикум по боевке, будь он неладен. Показала себя, называется, с лучшей стороны. Все девушки как цветочки, зато Маша – братан.

Она на мгновение прижалась щекой к грековскому плечу, втянула запах, вздохнула и выпуталась из его объятий.

– Ну какое замуж, – сказала довольно небрежно и обрадовалась, как ловко это у нее вышло. – Для общего развития, Греков.

– Как бы у тебя, Мария, такими темпами мозги не закипели, – наставительно сказал Андрюша и тут же схватил ее за руку. – Айда обедать. У меня потом продвинутая механика, сдвоенная. Лавров – зверюга, сама понимаешь…

Маша плелась за ним по коридорам, студенты с интересом таращились на них.

Не на Машу, конечно, на нее-то что, а на Андрюшу. Ох, наверняка его зачали в огромной любви – откуда иначе в одном человеке возьмется столько обаяния?

В столовке было традиционно многолюдно и шумно. Маша уныло посмотрела на длинную очередь – придется проторчать в ней минут пятнадцать, не меньше, не успеет пообедать Андрюша, к Лаврову лучше не опаздывать, зверюга же.

Андрюша присвистнул, хмыкнул, прошел поближе, прищурился:

– Марусь, ты сегодня по щам или по котлетам?

– Не вздумай, – прошептала она, с силой сжав его руку.

– Да ну, – отмахнулся он, сосредоточился, и две тарелки взмыли в воздух, полетели над головами студентов к свободному столу. Вслед за ними заспешили и вилки. Кто-то восторженно заулюлюкал, кто-то пригнулся, повара возмущенно завопили.

Маша невольно съежилась, пытаясь стать невидимкой, но за стол все равно села, сглотнула. Есть хотелось зверски.

Невозмутимо довольный Андрюша плюхнулся напротив, схватился за вилку, и тут раздалось насмешливое:

– Волшебство в столовой строго запрещено, между прочим.

– Я ничего не делала, – тут же открестилась Маша, которая в Андрюшу, конечно, была влюблена, но не до такой степени, чтобы портить себе характеристику. Она твердо намеревалась получить красный диплом и поступить на хорошее место.

– В вас, Рябова, я и не сомневался.

Вот только Дымова им не хватало для полного счастья! Блестящий специалист, кто бы спорил, но ведь и зануда первостатейный. В универе его прозвали Циркулем – за длинные ноги, длинные руки и общую тощеватость. И плевать, что к черчению Дымов не имел ни малейшего отношения.

Андрюша мученически отложил вилку, состряпал невинную мордашку:

– Сергей Сергеич, так ведь Лавров следующей парой!

– Вы, Греков, ступайте самостоятельно к декану, – вкрадчиво велел Дымов, – да и покайтесь самолично. Явка с повинной вам непременно зачтется.

Застонав от душераздирающей разлуки с котлетами, Андрюша неохотно встал и поплелся каяться. Выглядел он таким несчастным, что у Маши сердце дрогнуло.

Дымов посмотрел ему вслед, хмыкнул, уселся на освободившийся стул и взял освободившуюся вилку.

– Мария, – сказал он, принимаясь за Андрюшин обед, – а поведайте мне, почему я не вижу вашей фамилии в списках на конференцию по моему предмету?

– Потому что я записалась на механику и арифметику, на лингвистику меня уже не хватит, Сергей Сергеич, – объяснила она, подумала и начала есть. Голодать из солидарности – глупость несусветная.

– Вас? Не хватит? – не поверил Дымов. – Не расстраивайте меня, Мария. Уж не связано ли это с семинаром у Глебова? А мне-то казалось, что вы самая разумная студентка на потоке, без этих вздорностей в голове.

Маша немедленно устыдилась. Больше всего на свете она боялась разочаровать кого-нибудь.

– Глебов тут ни при чем! – торопливо воскликнула она. – Я просто так взяла семейно-любовный курс… не из-за вздорностей в голове.

– Конечно-конечно, – покивал Дымов, но ехидство из его голоса никуда не делось, спряталось только. Ох и боялась его Маша на первом курсе, да и сейчас робела по старой памяти. Преподаватель лингвистики словами пользовался как оружием и умел быть очень убедительным. Наговоры у нее не получались поначалу, хоть тресни. Маша брала эту вершину трудолюбием, а не талантом.

– Ну нет у меня способностей в вашей области, – жалобно проговорила она. – Сергей Сергеич, я больше по точным наукам.

– Мой предмет базовый, основополагающий, Мария, – ответил он веско. – В начале всегда слово!

– Каждый преподаватель считает свой предмет главным, – заметила она нейтрально. Хоть и понимала уже: не отвертится. Не сможет твердо и решительно сказать «нет», характера не хватит.

– У вас ведь сейчас окно? – Он, казалось, не слышал ее слов. – Пообедаем, и я дам вам темы докладов. Еще не хватало продуть в этом году традиционному институту, тогда ректор меня премии лишит.

«Не лишит», – хотела брякнуть Маша, но, конечно, прикусила язык. Все кругом знали, что Дымов крутит роман с их ректоршей, хотя куда безопаснее сунуть голову в пасть дракону. Алла Дмитриевна производила устрашающее впечатление, куда там зверюге Лаврову! Но красивая, тут не поспоришь. Даже скорее стильная: шпильки, узкие юбки, прическа такая сложная. Машинально пригладив простенький хвостик, Маша понуро кивнула.

– Сергей Сергеевич, а Аня Веселова же обычно первые места занимает, я-то что… – напомнила она на всякий случай.

– Веселова… – Он тут же стал раздраженным, сердитым. – А Веселова у нас в академку ушла! Тоже, между прочим, сначала к Глебову бегала. Я бы этот любовно-семейный курс вообще запретил! Наслушаетесь, а потом вся учеба побоку.

Ой, можно подумать, сам-то он захомутал ректоршу без помощи Глебова. Сколько Маша ни смотрела – ничего особенного в Дымове найти не могла. Умный, да, знает много, но разве за это любят?

Надо будет глянуть на сайте университета, сколько ему лет вообще. Что-то между тридцатью и сорока, но наверняка не скажешь: хорошие словесники на многое способны. Да и химики-биологи свой кусок гранита не зря грызут. Говорят, что старшекурсники за сущий пустяк согласны и форму носа тебе поменять, и цвет глаз хоть какой наколдовать. Маша тоже все думала: может, если попросить хорошенько, и ее в красотку обратят? Пугало только, что результат непредсказуемый, да и папа расстроится. Он-то считал свою единственную дочь невозможно прекрасной.

Дымов не прерывал ее размышлений, сосредоточенно ел, а его взгляд так и шнырял по столовке, так и следил за всеми. Студенты мигом притихли, разумеется, кому охота вслед за Андрюшей к декану топать. Вели себя как паиньки, а мысленно, поди, костерили Машу на все лады. Это из-за нее преподаватель заявился на ученическую территорию, нарушил неписаное правило: студенты сами по себе, а преподы сами по себе. Пересечения допустимы только в учебных помещениях, но не здесь.

– У меня на вас большие планы, Мария, – сообщил Дымов, когда тарелки опустели. Маша смиренно отнесла их на стол для грязной посуды – самообслуживание. Вернулась, хмуро посмотрела на него.

– Какие еще планы? – спросила почти испуганно. – Я по чертежке специализироваться собираюсь.

– Вот тоска смертная, – непедагогично поморщился Дымов и направился в коридор. Маша поспешила за ним, мысленно перебирая темы для докладов, к которым готовиться будет проще всего. Ну нет у нее времени еще и на конфу по лингве! И без того расписание под завязку.

Кабинет Дымова находился далеко – в самом конце третьего этажа. Для этого им нужно было спуститься на четыре лестничных пролета вниз, а потом преодолеть длиннющий коридор.

– Внимание! – раздался спокойный голос ректорши, который заполнил собой буквально все пространство. – У менталистов произошел сбой, чреватый стихийными выплесками фантазий в реальность. Правила поведения стандартные: при столкновении с чужой фантазией вам следует отвернуться и постараться покинуть помещение как можно скорее. Напоминаю, что все увиденное строго конфиденциально. За разглашение чужих фантазий предписано отчисление. Надеюсь на ваше благоразумие, дети мои. На благоразумие и тактичность.

– Благоразумие! Это у студентов-то, – фыркнул Дымов. – Оптимизм Аллы Дмитриевны совершенно противоречит здравому смыслу. Мой опыт подсказывает, что университет теперь еще полгода будет гудеть от сплетен и обсуждений.

– А это часто бывает? – спросила Маша, которая прежде с таким явлением, как сбой у менталистов, ни разу не сталкивалась.

– Бывает, – неопределенно отозвался Дымов. – И чего только в таких случаях не увидишь! У людей в головах черт-те что творится.

– Так нельзя же смотреть, – растерялась Маша.

Он хмыкнул, отпирая свой кабинет: