© Алатова Тата

© ИДДК

Глава 1

Кряхтя, Гранин отложил в сторону ступку и поспешил в сторону тяжёлой дубовой двери, в которую уже колотили – неистово, громко, нервно.

С трудом потянув на себя скрипучую ручку – в спине тут же что-то хрустнуло, – он распахнул дверь и торопливо посторонился, пропуская внутрь рослого детину, который бережно, как ребёнка, нёс на руках окровавленную девицу.

В глаза бросились чёрные длинные пряди, алые пятна на некогда белоснежной дорогой рубашке, потом он увидел тонкие, беспомощно свесившиеся вниз руки и длинные ноги в мужских штанах.

– Ну и кого ты мне припёр, Сёма? – неласково спросил Гранин.

– Кого припёр, того и спасай, Алексеич, – отрезал Семён.

Пока он аккуратно устраивал раненую на столе, Гранин успел помыть руки наговорённой водой, а потом склонился над девицей и споро разрезал белую рубашку. Корсета она не носила, затянув грудь хлопковою перевязью, которая сейчас тоже была пропитана кровью. Под грудью зияла аккуратная дырка, будто от шпаги.

– Ого, – удивился Гранин, – это как же её так угораздило?

– Допрыгалась, вот и угораздило, – буркнул Сёма и отошёл подальше, потому как от вида крови ему становилось дурно.

– А без сознания почему? По голове били?

– Может, и били, – рассеянно ответил Сёма. – Ты тут понежнее. Дочка! – округлил он глаза. – Её на дуэли ранили.

Гранин ощупал голову пострадавшей и не удивился, обнаружив под густыми волосами внушительную шишку.

– Какая дочка? Какая дуэль? Давно в вашей сумасшедшей столице девчонки на дуэлях сражаются? – ничего не понял он.

– Это девица Лядова шпагой за деньги машет, – хмыкнул Сёма. – Наёмный дуэлянт, во!

– Рехнулись совсем, – меланхолично заключил Гранин. – А по голове-то зачем?

– Ничего не знаю, Алексеич! У меня сия девица вне списков, но мне её приволокли канцлеровские лакеи и печать под нос сунули, золочёную, семейную. Я спрашивать лишнего не стал, потому как разум имею, но ты смотри, чтобы она у тебя тут дух не испустила. А то, не ровён час, канцлер тебя сошлёт в такую глушь, что ты и вовсе человеческую речь забудешь.

– Куда уж глуше, – сердито возразил Гранин, который после двадцати двух лет заключения в этой лечебнице уже и не представлял, что значит свобода.

Он разводил карболку отваром берёзовой губки и настоем адамового корня, слушал Сёму вполуха, прикидывал, на какую длину зашло остриё и не задето ли лёгкое.

– И что же канцлер? – уточнил Гранин, доставая из-под чистой тряпицы инструменты и раскладывая их перед собой. – Прям так и сошлёт за вздорную девицу?

Раненая оставалась без сознания, и он очень торопился провести операцию, пока она не пришла в себя. Добавлять к сотрясению дурманящих зелий не хотелось, девица и без того могла остаться без памяти после такого удара по темечку.

– Тут такой казус, Алексеич, – Сёма скинул обувку и, мягко ступая по деревянным половицам босыми пятками, дотопал до лавки у окна, на которую и рухнул своим недюжинным весом, что означало: история будет долгой. – Эта Лядова, друг мой, скандальная личность, всей столице известная. Ведёт себя как драгун, даром что усов не имеется. Девица – дочь вольного атамана Лядова, выросла при казармах, к оружию с детства приучена. Батенька её нраву свирепого, но дочери всякое своевольство спускает с рук, и слышал я, что даже поощряет подобное. А откуда у неё печать канцлера, да не абы какая, а самая что ни на есть золотая, семейный круг, я знать не знаю. Вот ты и объясни мне, Алексеич, какое такое кровное родство может связывать эту девицу с великим канцлером, ведь всякому известно, что с атаманом они враги вековечные.

От неожиданности Гранин коротко рассмеялся, а потом убрал с бледного лица тяжёлые пряди, разглядывая немного дикий, восточный разрез глаз, взлетающие жгуче-чёрные брови, тонкий нервный нос и капризные губы.

На покойную маменьку девица Лядова была похожа мало, должно быть, пошла в отцовскую породу.

Атаман Лядов, ну конечно.

Гранин уже и забыл за давностью лет эту фамилию, но хорошо помнил, как сквозь вьюгу нёсся всю ночь в седле, спеша доставить едва живого младенца отцу.

– Ну что, девочка, – Гранин погладил её по волосам, – вот и свиделись.

И вернулся к её ране, больше не тратя времени на бесполезные сантименты.

– И как же это вы знакомы? – заволновался Сёма. – Я Лядову к тебе прежде ни в каком состоянии не приносил.

– А я её на свет принял. – Гранин промывал рану, которая оказалась всё же слишком глубокой, нужны будут внутренние швы. – Вот этими самыми руками из материнского чрева вытащил.

– Ну ты, Алексеич, и чудо чудное, – обомлел Сёма. – И молчал столько лет? Я тебе все столичные байки, как дурак, пересказываю, а ты в ответ мне дулю? И тут на тебе: дочка атамана Лядова! Ты же вроде не повитуха. Так откуда?

– Оттуда. Мне её мать принесли едва живую, двери, черти, вышибли. – Гранин всё ещё не любил вспоминать ту тёмную ночь, из-за которой вся его благополучная жизнь и закончилась. Вместо практики известного городского лекаря осталась лишь эта лечебница-темница, куда Семён приводил или приносил богатых аристократов, отмеченных милостью великого канцлера Карла Краузе.

Больные рассказывали Гранину, что тайная лечебница канцлера окутана молвой и мифами. Попасть туда считалось редкостной удачею, а Сёма то и дело хвастался перстнями и кошельками, которые подкладывали в его карманы желающие проскочить без протекции канцлера.

Гранина мало тревожило, приторговывал ли Сёма его услугами на стороне, он лечил всех без разбору, радуясь весёлым кадетам и умиляясь словоохотливым старушкам.

К своим шестидесяти годам он уже утратил надежду на свободу и умел получать утешение от малого: спасения жизней и приятных бесед.

В заточении он смог обрести смирение, и если сердце нет-нет да и тревожила тоска, то Гранин глушил её успокоительными травками, всё увеличивая и увеличивая их концентрацию.

И вот теперь девица Лядова, ради жизни которой Гранин пожертвовал всем, что имел, выросла наёмным дуэлянтом.

Это делало его жертву, и без того сомнительную, вовсе бестолковой.

– Как это возможно? – спросил он у Семёна, который всё ещё таращился на девицу огромными, как блюдца, глазами. – Я про дуэли.

Сёма отличался дивной любознательностью и исправно собирал все сплетни, развлекая Гранина курьёзами и скандалами.

– Очень запросто, – охотно ответил Сёма. – Вызывают, к примеру, какого-нибудь прощелыгу – перчатка в морду и предрассветное свидание. А прощелыга, скажем, трус или вовсе не знает, с какого конца за шпагу хвататься. И тогда он нанимает вместо себя Лядову.

– Но это же совершенно противоречит философии дуэли, – подивился Гранин, делая надрез.

– Противоречит, – согласился Сёма, – поэтому Лядова как бельмо у всех на глазу.

– И канцлер это терпит?

– А при чём тут канцлер, спрашиваю я тебя! Он вроде как к девице никакого отношения не имеет, а откуда у неё семейная печать – так это я и сам ошалемши. Сашенька атаманская дочка, а батенька такой драчливой наследницей только гордится. У неё же первое ранение, а летом она с самим Бреславским схлестнулась. Ты его потом и зашивал, к слову сказать.

Бреславского забыть было сложно – напыщенный, невыносимый солдафон, хам и сволочь. Тогда Гранин едва удерживал себя, чтобы не дать сварливому пациенту по уху. Но тот и словом не обмолвился, что руку ему продырявила девица.

– Готово. – Гранин завершил последний стежок и выпрямился. – Сейчас наложу повязки, и она у меня здесь недельку прокукует. Раньше не отпущу из-за удара по голове. Кто же её зацепил, если даже мерзавец Бреславский не справился?

Сёма зевнул и потопал в смежную комнатку ставить чай.

– Иностранец какой-то, – прокричал он оттуда, – пуркуа-па па-де-де. Виртуоз, понимаешь. Я ещё спросонья никак не мог понять, какая девица, откуда на дуэли девица, нюхательные соли, что ли, нужны? А они талдычат: печать! Немедленно отправляй к Гранину! И кто только придумал, что дуэли обязательно на рассвете нужно устраивать, никакого мне от этого покою.

Гранин аккуратно стянул с девицы остатки окровавленной рубашки, перевязь тоже пришлось срезать, смыл успевшие поржаветь пятна, наложил на рану повязки, пропитанные берёзовым кровоостанавливающим снадобьем, обмотал раненую бинтами.

Тело у Лядовой было мускулистым и ладным, без женственной пышности, и Гранин опять подумал, что совсем сбрендила девка.

Он стянул с неё сапоги, избавил от узких штанов и обрядил в больничную сорочку.

– Семён, – попросил устало, – ты уж отнеси нашу хворую в палату, а то у меня спина совсем плоха стала.

– Стареешь, Алексеич. – Сёма, жуя пирог, вернулся из кухоньки, легко подхватил Лядову на руки и потопал с ней в светёлку. – Вон голова уже совсем белая.

– Старею, – согласился Гранин покорно, быстро стянул со стола перепачканные простыни, застелил свежие – а ну как новых пациентов принесёт, – швырнул инструменты в плошку с настоем зверобоя и принялся мешать новую мазь – семена белой купальницы, подорожник и мяту, тихонько шепча наговоры.

Девица Лядова пришла на этот свет хилым младенцем, её губы были обнесены синевой, а вместо жизнеутверждающего плача она издавала лишь слабый писк.

Здоровенные лакеи, более всего походившие на разбойников с большой дороги, даром что в золочёных ливреях, наказ канцлера передали дословно: любой ценой спасти роженицу и ни в коем случае не младенца.

У Гранина вышло всё наоборот, за что канцлер и наказал его этим заточением.

Не переставая шептать, он перешёл в светёлку, присел на краешек кровати, где была уже удобно расположена Лядова, осторожными касаниями принялся втирать мазь в шишку на её голове.

– Алексеич, я пойду, – зевнул Сёма. – Служба у меня, сам знаешь, круглосуточная. Кто знает, кого ещё нелёгкая до тебя принесёт.

– Ступай, голубчик, – согласился Гранин, не глядя на него.

Пациентка дышала ровно и глубоко и, несмотря на ранения, казалась полной здоровья и молодой задорной силы.

Её мать отличалась удивительной хрупкостью, Гранин помнил смертельно белое лицо, утратившее от боли и страха всю красоту, отёкшие запястья, искусанные губы.

Она прикрывала руками огромный из-за многоводия живот и смотрела на Гранина умоляющими глазами.

Молила в ту ночь юная дочь влиятельного канцлера только об одном: любой ценой спасти её ребёнка.

Сохранить обоих даже у Гранина, известного столичного лекаря, не получилось бы. Слишком поздно привезли к нему роженицу, слишком она была ослабевшей, не осталось у неё на борьбу никаких сил.

Нужно было или резать мать, чтобы дать шанс ребёнку, или принимать роды, во время которых младенец точно бы не выжил.

Страшный выбор, но не первый в практике Гранина. Обычно он всегда предпочитал спасти мать, памятуя о том, что младенцы, будто кутята, невеликая редкость, но в этот раз воля юной умирающей девочки оказалась сильнее.

– Доктор, – слабо сжав его руку, прошептала она, – мне всё равно не жить без сына… я же без него до первого пруда или верёвки…

У неё родилась дочь, и жизнь матери оборвал скальпель, а не верёвка. И на Гранина пала вся мощь ярости великого канцлера.