«Кровь своей дороги не забывает. Рано али поздно, а все одно воротится.»

— Старая поговорка Большака из рода Главных Охотников.

Дисклеймер

Предупреждение для читателя

Данное художественное произведение содержит сцены и темы, которые могут быть тяжелы для восприятия некоторой аудиторией, включая:

— употребление алкогольной продукции и табакокурение;

— сцены насилия, жестокости и убийств;

— описания смерти и психологически напряженных ситуаций.

Книга предназначена для зрелой аудитории.

Если перечисленные темы вызывают у вас сильный дискомфорт, тревогу или сильные эмоциональные переживания, рекомендую воздержаться от чтения.

Автор не пропагандирует употребление алкоголя и табакокурение и рекомендует придерживаться здорового образа жизни.

От автора

Не буди Лихо, пока оно тихо.

Нет, серьезно. Я предупредила.

Ну а если уж разбудил — не жалуйся.

Прежде чем вы откроете эту книгу, хочу поблагодарить человека, без которого цикла «Наследники» могло бы никогда не появиться. По крайней мере, у меня.

Спасибо Алану.

Именно с одной случайной идеи, брошенной однажды в разговоре, началась история, которая в итоге привела меня в Рудноград, в старые шахты Рудного поля, к Мертвяку, штольне №4 и людям, чьи судьбы оказались связаны куда крепче, чем они сами могли представить.

«Наследники. Лихо» — это история о расследовании загадочных смертей, городских легендах и старых тайнах, которые пережили не одно поколение.

Но прежде всего это история о людях. О тех, кто ищет ответы, кто хранит чужие секреты, кто однажды узнает, что прошлое никогда не остается в прошлом, и о том, что кровь действительно помнит свою дорогу.

Надеюсь, вам будет интересно пройти этот путь вместе с героями.

Добро пожаловать в Рудноград.

Таш Эниклис

Пролог

В старом подвале свет лампочки висел в воздухе. Конденсат сочился по бетону медленными каплями ржавчины и соли. Пахло мокрой штукатуркой, разложившейся на известь и пыль, едким озоном, вытекающим из стен, и сладковато-приторным человеческим страхом, въевшимся в кирпич.

Жук сидел на краю раскладушки. Кости звенели внутри тела. Он не спал уже восемьдесят часов. Может, даже больше. От напряжения и недосыпа уже плохо соображал.

Он прижимал к груди кожаную папку с потрепанными углами, скрепленную шнуром. Внутри хранились обрывки кошмара, карты безумия, которые он отчаянно пытался сложить в схему спасения. Пальцы с длинными фалангами вцепились в переплет так, что ногти побелели.

Жук вовсе не был бомжом. Кашемировый свитер, теперь пропахший плесенью и потом, стоил больше, чем все это убежище. Но сейчас он был лишь мясом, ожидающим разделки. Интеллект, эрудиция, его прошлая жизнь были сброшены, как ненужная шелуха. Остался только животный слух, которым он пытался уловить в тишине за пределами круга света малейший сбой.

И вдруг тишина стала... мертвой. Лампочка резко вздохнула, свет ослабел, будто нечто вытягивало его невидимыми глотками. Из угла, где тень была чернее всего, по стене темной паутиной пополз иней, растекаясь со скоростью медленного яда, кристаллизуя сырость и оставляя за собой мокрые, грязные полосы, словно кровоточа сажей.

А потом послышался тонюсенький звон, вибрируя в костях, в зубах, в задней части черепа Жука. И вслед за ним пришел низкий, булькающий скрежет, как точильный камень, ворочающийся в мокрых внутренностях земли. Потянуло гниющим мясом, кровью и... горьким миндалем.

Он обмер, принюхиваясь, и заметил, как тень в углу пошевелилась. Она проступила в свете сгущающимся пятном тьмы, вытянулась и постепенно обрела форму. Чудовищную и... нечеловеческую, неестественно худую. Контуры существа мелко дрожали, создавая подобие миража.

Жук, даже не дыша от страха, пристально всматривался в него. Взгляд упал на длинные, как жерди, конечности. Затем на голову, вместо которой была впадина, куда падал тусклый свет и уже не возвращался.

Но внимание все равно приковали руки, тонкие как линии, абсолютно прямые, длинные и сужающиеся к концам в безупречно острые точки. Они казались черными щелями, прорезавшими саму ткань реальности.

Внутренние края этих... лезвий усеяли мелкие, почти невидимые зазубрины, которые на миг вспыхивали бледно-багровым отсветом, когда существо неожиданно повернулось.

Жук хотел закричать, но из горла вырвался тихий стон от страха, что это конец. Он резко вскочил. Одеревеневшее тело двинулось, пошатываясь, точно пьяное. Он швырнул в тварь свою папку. Она перевернулась в воздухе, шнур лопнул, и бумаги, испещренные безумными чертежами и дрожащим почерком, взметнулись веером, как стая испуганных белых птиц.

Существо даже не дрогнуло. Лишь лезвия пришли в движение.

Первое вонзилось сбоку со звуком, от которого сжались внутренности: глухой, сочный хруст, смешанный с сухим треском бетона. Острие пропороло Жуку правое плечо, прошло сквозь кость и с силой вбило тело в стену. Он повис, как марионетка, болтая в воздухе ногами.

Боль была настолько сильной, что на миг превратилась в оглушающую тишину в голове. Он видел свое отражение в черной поверхности лезвия, торчащего из его тела, но не узнавал искаженное, широко раскрывшее рот, лицо незнакомца.

Второе описало короткую дугу и тоже нанесло удар. Снизу вверх, по диагонали, от правой стороны паха до левой ключицы, вспарывая живот. Жук почувствовал, как тело открывается, выпуская внутренности наружу, как холодный воздух подвала хлынул в окровавленную полость к теплым, пульсирующим органам. Он наклонил голову и увидел пар, поднявшийся из разверзнутой плоти.

И в эту секунду последовал еще один удар. Быстрый, как отдача хлыста. На уровне горла. Тонкий звон, разрезающий плоть, хрящ, позвонки. Голова Жука откинулась назад, удерживаемая лишь полоской кожи и мышц, и замерла, в изумлении глядя на свое тело мутными, быстро стекленеющими глазами.

И снова удар. Лезвие вошло в грудную клетку с тихим, влажным хрустом, в область сердца, которое уже почти не билось. И провернулось, вынимая из грудины что-то темно-багровое, обернутое в блестящие пленки и пульсирующее последними аритмичными толчками. Сердце. Оно с глухим шлепком упало на бетонный пол в лужу крови. А безжизненное тело сползло по стене и упало на пол подвала.

Семь секунд. От первого вонзания до последнего. Ни капли ярости. Только безупречная, чудовищная четкость исполненного долга. Существо замерло, любуясь своей работой.

Но в этот миг случился сбой. Черные линии лезвий задрожали. Контуры их поплыли и исказились. На один миг вместо страшных орудий проявились человеческие руки. Бледные, почти прозрачные, с длинными пальцами, сведенными судорогой. И из глубины твари вырвался короткий, пронзительный, полный недоумения и первобытного ужаса всхлип. Звук пробуждения в самом сердце кошмара.

Тень тотчас стянулась в точку, поглотив саму себя, и исчезла в той же щели в реальности, из которой явилась. Лампочка вспыхнула ярко, зеленый свет стал почти ядовитым. Иней на стенах растаял, оставив грязные, слизистые подтеки.

Тишина, уже насыщенная запахом крови, разорванных внутренностей и горьковато-орехового миндаля, снова окутала помещение.

Камера вдруг ожила и медленно скользнула по подвалу. Остановилась на фигуре, лежащей у стены, раскрытой, как медицинский атлас, и на разбросанных бумагах, на одну из которых попала капля густой, черной жидкости. Рядом с телом, в алой луже, вместо сердца лежал маленький, дешевый пластиковый цветочек от заколки — ярко-розовая ромашка с желтой серединкой. Его там быть не должно. Совсем.

Глава 1

Станислав снова падал в сон, как в холодный колодец всем телом сразу. Одно мгновение — тяжелая подушка, предрассветная синева за шторой, собственное тяжелое дыхание. И следующее — влажный удар подошв по холодной земле. А там его уже ждал лес, чащоба из тьмы и времени.

Стволы, втрое толще человеческих туловищ, стояли мощной грядой. Воздух казался вязкой похлебкой из запахов: сырой мох, перегной веков, медная прожилка крови где-то близко, и едкий дым. Небо было хмурым, и сквозь черно-синюю пустоту сочилось багровое свечение, точно мир загорался изнутри.

Он замахнулся и вонзился топором в саму тьму, которая клубилась и дрожала. С глухим чавкающим звуком он рубил дышащую грязь, из раны которой выплеснулась чернота. Холод поднялся по топорищу, впился в ладони и побежал вверх по рукам.

Он не мог прекратить это все и бросить топор, потому что чувствовал себя заточенным в чужом теле всякий раз, когда пытался сделать что-то по-своему.

Тело казалось тяжелее, шире в кости, с мощными, бугристыми мускулами, прилипшими к скелету. От него исходил запах пота, дымного дегтя и меди, что сочится из-под ногтей после разделки туши. В руках, сведенных судорогой, он крепко сжимал топор, деревянную рукоять которого обмотала сыромятная кожа, въевшаяся в ладонь мозолью. Широкое, зазубренное от многолетней работы лезвие слегка поблескивало. Кости звенели гнетущей музыкой. Мышцы тянулись, как старые канаты, полные яростной, немой силы.

В голове заскрежетал зловещий шепот: «Ты думаешь, что сможешь убить? Я многолик... и обязательно вернусь! А твой род мельчает. Кровь редеет. Дар будет вытекать по капле из каждого нового потомка. Придет день, и родится последний. И тогда я найду его и... сожру последние крупицы вашего дара. А ты будешь гнить под камнем и... смотреть, как дохнет охотничье отродье».

Стас обомлел, но уже стоял на краю капища, в круге, вытоптанном в черноземе до состояния замерзшей грязи. В центре, на груде почерневших камней, горело странное пламя — синевато-белый комок дрожащего холода, от которого струился знакомый до тошноты булькающий скрежет. Он висел в воздухе, проникал в зубы, в череп и втискивался в уши влажной пробкой.

А вокруг пламени метались тени. Люди. Лица были стерты кошмаром, но он чувствовал их животный страх. Они кричали, но звук доносился рваными клочьями.

— Держи черту! Не дай им... Дух святой, сколько их!

— У-у, Злыдень! Чтоб тебя...

— Братцы! Свет гаснет! Святой свет...

— Матерь, помилуй...

А потом в сознании сквозь гул и вой прорезался женский голос. Он не знал этого гортанного языка, но улавливал интонации молитвы, выдыхаемой через стиснутые зубы, точно приказ, безжалостно отдаваемый себе самой. И вместе с голосом — запах. Едкий, пепельный и... ментоловый. Запах казенки, ночных бдений и несгибаемой, стальной воли. Запах, которого здесь, в этой дремучей древности, никак не могло быть.

Неожиданно одна из сущностей, что была в центре, шевельнулась и начала расползаться. Тень, пульсирующая, как черное сердце, оторвавшееся от тела, потекла по земле, но не к людям. Она жаждала света. Холодное пламя на камнях захрипело и сжалось, будто существо высасывало из него жизнь. Сквозь бульканье проступило жадное чмоканье.

Тело, в котором он был заточен, пришло в движение само и пошло вперед широкими, увертливыми шагами пахаря по вспаханной борозде. Он чувствовал, как холодная грязь забивалась в поры кожи босых ног, как каждый мускул отвечал на древнюю, вписанную в плоть команду.

Тень, почуяв приближение, выбросила отросток — пробоину в реальности, тянущуюся к нему. Холод, исходящий от нее, обжег так, что выбил дыхание из легких. Стас взревел от бездонного гнева. Топор взмыл в багровое небо и резко опустился с такой яростью, что на миг оглушило. Лезвие вошло в существо с глухим хрустом. Но тотчас дикая боль вспыхнула в плече от прикосновения древнего и разумного холода, который хлынул по древку, обжег ладони и впился в суставы, пытаясь добраться до того, кто прятался внутри этого воина.

Стас с силой вырвал топор из тени, отсекая кусок, упавший на землю и забившийся, как отрубленный хвост змеи, испуская тихий, тонкий визг. Сущность содрогнулась. Бульканье перешло в яростный, захлебывающийся вой. Она сжалась, приготовившись к новому броску. Но он, не давая ей опомниться, занес топор снова. В последнее мгновение, в синей дрожи отражения на поблескивающей стали лезвия, он увидел... свое лицо, только бородатое, как у витязя, и залитое боевой яростью. Бледное, как полотно, с каплями пота, стекающими по вискам. Мокрые темные волосы прилипли ко лбу. Серые, выцветшие глаза, в которых читался первобытный ужас.

И в это мгновение женский голос крикнул последнее слово, прозвучавшее на его языке, пробившись сквозь века и слои небытия, прямо в мозг: «Проснись!»

Станислав рванулся вверх, ударившись затылком о спинку кровати. Грудь ходила ходуном. Горло сжалось. Одеревеневшие ладони все еще чувствовали леденящий холод рукояти и упругое сопротивление той... твари.

***

Где-то на другом конце города, в комнате, где все время пахло лекарствами, мальчик застыл, сидя в постели. Он чувствовал во рту панический страх. Чужой.

Он только что видел, как мужчина в скрипящем новом костюме стоял на коленях в огромной старой ванне в глубокой луже холодной мутной воды, которая пахла какой-то горькой сухой травой и ржавым железом. Она поднималась по нему, обволакивая тело, проникая в горло тонкими струйками и заполняя нос. Мужчина даже не пытался сопротивляться и выглядел куклой на ниточках. Его тело держали... взглядом.