То, что не утонуло тогда, – должно уйти в воду теперь. То, что было забыто, – должно воскреснуть. А то, что разрушено, – должно быть восстановлено… через тебя.

От автора

Предупреждаю: это не история о спасении и не фэнтези с четкими границами добра и зла. Это мифопоэтическая проза о том, как человек становится местом встречи боли, памяти и долга.

В романе нет любви, которая все исцеляет. Напротив – любовь здесь – цепь, выкованная из вины и одиночества.

Здесь нет привычной магии. Есть только боль. Память. Любовь, превращенная в оружие. И решение, которое разрушит весь мир… или спасет его от вечной тьмы.

Я писала эту книгу, чтобы рассказать правду: о том, как боль может стать единственным домом, память – тюрьмой, а выбор – не свободой, а приговором.

Повествование медленное, плотное, почти ритуальное. Оно не увлекает, а втягивает. Оно покажет то, что вы прячете глубоко внутри: страх быть забытым, желание исчезнуть, надежду, что кто-то придет и все поймет сам.

Если вы ищете легкое чтение, отложите эту книгу.

Но если вы готовы к тому, чтобы прочувствовать каждое слово – добро пожаловать в Мертвое озеро. Оно уже ждет вас.

Дисклеймер

Предупреждение для читателя.

Данное художественное произведение содержит сцены и темы, которые могут быть тяжелы для восприятия некоторой аудиторией, а именно: обсуждение и описание самоубийства, а также суицидальных мыслей.

Книга предназначена для зрелой аудитории.

Если данные темы могут нанести вам психологическую травму, рекомендую воздержаться от чтения.

Автор порицает данные упоминания и рекомендует придерживаться здорового образа жизни.

Приятного чтения. =)

Пролог

Ная проснулась в холодном поту. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. Громко, неистово, каждым своим ударом напоминая, что она жива. В голове все еще звучали голоса – приглушенные, но настойчивые, тянущие ее куда-то вглубь. Она не могла разобрать слов, но знала: они звали ее по имени.

«Ная… Ная…»

Она поднесла руку к лицу. Пальцы дрожали. Кожа была холодной, покрытой липким потом, но самое странное – между пальцев цеплялись нити водорослей. Темно-зеленые, склизкие, пахнущие гнилью и… смертью.

– Что за чертовщина… – прошептала она, судорожно отбрасывая их на пол, будто они могли ожить и снова потянуться к ней.

Ная настороженно огляделась по сторонам. Комната погрузилась в полумрак, освещенная только луной, которая сочилась сквозь щели в шторах, рисуя на стенах причудливые узоры. Тень от деревьев за окном дрожала, извиваясь змеей. Словно пыталась что-то сказать. Воздух ощущался слишком влажным, как будто комната еще недавно была наполнена водой. Или вода никуда не исчезла, просто скрылась от глаз. Ей показалось, что в темноте кто-то есть.

Она медленно перевела взгляд на зеркало и замерла в оцепенении. На гладкой поверхности не было ее отражения. Только вода. Мутная, плотная, как болото. И чьи-то глаза. Огромные, черные и смотрящие прямо на нее.

Где-то далеко, в самой глубине зеркала, что-то шевельнулось. Что-то длинное, бесформенное, с намотанными на него водорослями. Или девушке показалось?

Ная отвела взгляд, пытаясь отдышаться. В груди сжалось что-то давящее и тяжелое – воспоминание, которое она так долго пыталась забыть, снова начало просыпаться. Сны, что преследовали ее, не были простыми видениями. Они являлись частью чего-то большего. Чего-то, что ждало ее. И голос внутри подсказывал, что оно больше не собирается ждать.

День совершеннолетия Наи стал началом постоянного кошмара девушки.

Ей исполнилось восемнадцать лет – возраст, когда по закону ты становишься взрослой, но по-настоящему – только пытаешься делать вид, что повзрослела, и боль исчезла. А на самом деле она перестала быть сном и становится частью тебя.

Дом был украшен шарами, которые в глазах Наи давно потеряли блеск, точно даже они вобрали в себя дыхание ночных кошмаров. На столе стоял торт – красивый, аккуратный, с розочками из мастики. Мама Наи, Арина, купила его в городе специально для такого случая. Как делала это раньше, но для двух дочерей, рожденных в один день с разницей в семь лет.

Девушка знала: торт будет сладким до приторности, до тошноты, до отвращения… И пустым, как все их семейные праздники за последние десять лет.

Стоя рядом с дочерью, мама плакала. Негромко, практически безэмоционально – без всхлипов, без дрожи в голосе, без причитаний. Плакала тихо – почти по-стариковски, как будто слезы уже давно иссякли, а тело продолжает помнить этот ритуал боли. Каждая капля скатывалась медленно, словно не из глаз, а из самого времени, стянувшегося вокруг нее плотным слоем прошлого.

Она прижимала к глазам мятую салфетку – белую, как саван, как снежок на могиле весной. Сквозь ткань она смотрела на Наю. Оценивающе, но с нежностью и чем-то еще. Может быть, страхом? Возможно. Или виной… Мамины губы шевелились, повторяя одно и то же из года в год, как заклинание, которым пытаются отогнать беду:

– Какая же ты стала взрослая… Такая высокая, статная… Такая…

И там, где должно было быть продолжение – «похожая на нее», – всегда возникала пауза. Пропасть, пустота. Вечность. Бездонно-глубокая, необъятная и невидимая, но ощутимая всем телом. Воздух в комнате внезапно сгущался – точно сама реальность замирала, боясь произнести это имя. Он становился тяжелым – таким, что трудно было дышать. Как перед грозой, когда небо чернеет, птицы исчезают, а каждый волосок на коже встает дыбом от надвигающегося разряда молнии.

Арина стояла, опустив глаза, и сжимала салфетку так, что костяшки пальцев побелели. Она не могла договорить. Не могла произнести вслух имя, простое и такое родное, но вместе с тем дарящее страдания и скорбь. Не потому, что забыла его. А потому, что помнила слишком хорошо. Потому что одно слово – и хрупкая скорлупа притворства треснет. И наружу хлынет то, что в семье Наи десять лет держали под замком: вина, боль, образ девочки, шагнувшей в воду навсегда и уже никогда не вернувшейся.

Пауза затягивалась. Длилась секунду? Минуту? Время в ней искажалось. Ная чувствовала, как внутри нее что-то сжимается – точно кто-то невидимый медленно завязывает узел в груди. Она прекрасно понимала, кого мама не называет. О ком родители молчат вот уже десятилетие. Кого не вспоминают, не упоминают даже вскользь, словно боятся. Чьи фотографии спрятаны за другими в семейном альбоме. Чье имя стало запретным, как заклинание, которое нельзя произносить вслух, иначе призовешь то, что лучше бы осталось в глубине.

С момента гибели Велены мама Наи никогда не говорила, как младшая дочь похожа на старшую. А ведь раньше – до того дня, когда вода забрала одну из них, – это было семейной традицией, почти обрядом.

Каждое утро, проснувшись, Арина подходила к кроватке Наи, смотрела на ее лицо в первых лучах солнца, улыбалась и ласково шептала: «Ты вся в сестренку, в Веночку… Те же глазки, носик, ямочки на щечках».

Она повторяла это с нежностью, с гордостью, будто видеть одного ребенка в другом – значит сохранить часть того, что может исчезнуть. Говорила при гостях, на праздниках, даже перед зеркалом, когда заплетала Нае косичку. Эти слова являлись крепкой связью – такой, что пока они похожи, Велена все еще где-то рядом. Словно память может жить в чертах лица, в изгибе брови, в смехе, который так же рвется из груди – короткий, звонкий, заразительный. Хрустальный и беззаботный колокольчик, звенящий весенним ручейком.

Но после трагедии слово «похожа» будто вынули из чертогов памяти. Выжгли. Заговорили о чем угодно – о погоде, о школе, о соседских кошках, – только не о том, как Ная растет, как ее волосы становятся длиннее, голос – глубже, а взгляд – тревожнее. Как она с каждым годом все больше напоминает Велену. Становится ею.

Мама больше не смотрела на нее долго. Не прикасалась к щеке, не поправляла прядь, не сравнивала. Точно боялась: если признает сходство вслух – Озеро услышит. А Мертвое озеро, как известно, всегда помнит имена. И людей, чьими глазами на этот мир смотрят души тех, кого оно уже забрало.

Теперь же… теперь Арина не произносила имя старшей дочери. Ни вслух, ни шепотом. Как будто сама звучность этого слова могла разорвать хрупкий покров реальности, под которым мать и дочь – обе прятались все эти годы. Словно, назови она ее – и та снова появится: на портрете, в зеркале, в шорохе листьев за окном.

Ная чувствовала это. Не словами, не жестами, не слезами – а тишиной. Той самой, что висит между фразами, как паутина в углу старого дома: почти невидима, но цепляется за все, что проходит мимо нее.

Мама не договаривала. Она сжимала губы, запечатывая внутри себя что-то опасное. Глаза ее на миг темнели – не от грусти, от… страха. Перед тем, что если она произнесет вслух хотя бы одно слово, рухнет вся хрупкая стена, которую они втроем – мать, отец, оставшаяся дочь – строили годами. Стена из молчания. Из «не вспоминай», «не спрашивай», «никогда не возвращайся к Мертвому к озеру».

И в этой недосказанности – не просто ложь замалчиванием, а вся правда… Обнаженная, как корни, вырванные из земли. Вся боль… В том, что Велену любили больше. Вся вина… В том, что Ная выжила. Вся память… В том, что мать знает: это должно было случиться по-другому и в другой час.

И когда она смотрела на свою младшую дочь, на эти глаза, так похожие на глаза той, что ушла в воду, – она видела не своего ребенка. Она каждый раз натыкалась взглядом на проклятие, на дышащее свидетельство смерти, на живое напоминание. На то, что нельзя ни простить, ни забыть.

И потому слова застревали у Арины в горле, горячие, как уголек, и так же нестерпимо жгли изнутри.

А Ная кожей осязала каждое невысказанное слово, каждую едва появившуюся мысль, каждый след воспоминания. Потому что кровь помнит. Потому что душа узнает. Потому что некоторые раны не заживают – они лишь притворяются, что уснули.

Девушка действительно была похожа на сестру. Слишком. Как будто кто-то вырезал ее из старого воспоминания и вставил в настоящее. То, как она держала голову – чуть наклонив, и подчинялась голосу, которого никто, кроме нее, не слышал. То, как теребила край скатерти пальцами, что хранили в памяти каждый шов, каждую трещину в деревянном столе их детства. Медленно, почти машинально, вроде как пересчитывала минуты, ушедшие с тех пор. И взгляд. Особенно взгляд…

Она не смотрела в сторону Мертвого озера. Ни разу. Ни тогда, когда садилась за стол, ни тогда, когда поднимала чашку, ни тогда, когда смеялась или плакала – тихо, сдержанно, словно боялась, что звук унесет ветер – прямо туда, к воде.

Даже тогда, когда она в последний раз ступала по деревенской земле десять лет назад, прощаясь с Гнилово. Она в задумчивости обходила свой сад, колодец на площади, березовую рощу недалеко от озера. Ная каждой клеточкой своего тела ощущала этот страх, потому что чувствовала его в себе всякий раз, когда ноги сами несли ее к воде. Пусть еще ребенком… пусть и так давно.

Но Мертвое озеро не прощало тех, кто хоть раз взглянул на него сквозь грань жизни и смерти. Оно терпеливо хранило дыхание, каждый последний вздох, каждый крик, заглушенный водой. Оно помнило не только всех, кто погружался в него, но и тех, кто стоял на берегу – с разорванным сердцем, с обожженной памятью, с невысказанным прощанием.

И Велена – та, что ушла в его пучину, та, чье лицо теперь отражалось в черной глади, – не собиралась забывать тех, кто остался. Особенно свою сестру, которая смотрела ей вслед, не понимая, что смотрит не на тело, а на обещание.

Озеро не отпускало. Оно ждало. И Велена тоже, вовсе не пытаясь растворить обиду во времени.

И теперь, глядя на свое отражение в зеркале, висевшем на стене, Ная понимала: это не просто сходство. Это вызов. Или – приглашение. Возможно, Озеро уже нашло замену чувствам, утопленным вместе с сестрой и утратившим остроту. Или, хуже того, – оно решило вернуть ту, что никогда и не уходила.

А потом мама Наи просто покашляла. Не от боли или смущения – нет. Это был тот самый искусственный, наигранный, тщательно рассчитанный кашель, которым взрослые маскируют то, что невозможно выразить словами. Легкий, почти вежливый звук, будто она поправляет складку на столе или стряхивает пылинку с плеча. Но в этом кашле была целая вселенная недоговоренности.

Арина медленно опустила салфетку. Так, точно боялась разбудить что-то спящее за тишиной комнаты. Ее пальцы едва заметно дрожали. Она перевела задумчивый взгляд на торт. На этот жалкий, одинокий торт с восемнадцатью свечами, стоявший посреди стола, как символ чего-то, что давно потеряло смысл для всех – не только для Наи.

– Ну что же… – начала Арина. Голос ее со скрипом вытаскивал слова из горла. – Съедим уже. Пока он не засох.

Фраза повисла в воздухе. Банальная, обыденная, бытовая. Как если бы они не праздновали день рождения, а решали, стоит ли доедать остатки каши.

Но Ная знала: этим простым движением – этим предложением, этим кашлем, этим взглядом в сторону – мама похоронила все, что так и не было сказано. Имя, которое не произносилось вслух. Слезы, которые нельзя было пролить. Вопросы, на которые никто не смел ответить. Все это теперь лежало под слоем глазури, мастики и… молчания. И больше никогда не будет раскопано – ни в этом году, ни в следующем, ни через сто весен, что пройдут над ними дождем. Как будто само время забудет сюда дорогу.

Но девушка все равно отчетливо слышала имя, что вовсе не было произнесено. Она его чувствовала – как холод под кожей, как шорох в стене, как первый плеск дождя по крыше.

Имя, что не прекращало звучать в мыслях, в воспоминаниях. Никогда. И имя это – Велена.

И Арина с содроганием осознавала: день, когда Нае исполнится восемнадцать – это не просто переход во взрослую жизнь. Не обычная череда свечей на торте и поздравлений, стирающихся из памяти к утру. Это перелом, порог, точка невозврата. Миг, когда время сгибается, как ветка под тяжестью льда, а граница между мирами истончается до прозрачности.

В этот день память начнет течь, словно вода сквозь трещины в старой плотине – медленно, почти незаметно… но неумолимо. Воспоминания, которые годами держали под замком, просочатся наружу: шорох травы у реки, запах болотной гнили, звук шагов по причалу… и голос – тот самый, что звал из-под воды.

Именно тогда те, кто ушел в воду, могли начать звать по имени. Не просто шептать, а настойчиво заманивать… по крови, по судьбе. Не голосом, а глубинным зовом, который не слышишь ушами, а чувствуешь в костях, в пульсе, в самом дыхании. Он пробирается сквозь сны и будит забытое. То, что было спрятано под слоями лет, боли и лжи. То, что нельзя вычеркнуть, только временно заглушить. Все, как в пророческих словах старухи.

***

Они уехали из деревни десять лет назад. Почти сразу после похорон дочери, оставив в своем доме только Верею – мать Арины, что наотрез отказалась покидать родные места. Они увезли с собой осколки горя, молчаливые вечера и фотографию Велены, на которую мать Наи больше не могла смотреть.

Две тысячи километров – протяженность, что должна была стать преградой. Границей. Защитой.

Но Мертвое озеро не знает расстояний. Оно не чувствует пространства, и удаленности, не слышит шума городов, не замечает, как время стирает имена на могильных плитах. Оно просто помнит. Все: каждый вдох, каждый крик, каждый шаг, съеденный вечностью с береговой глины. Хранит в своих глубинах даже тот, что так и остался не сделанным.

Оно ждет. Не торопясь. Не злясь. Как древнее существо, лежащее под толщей веков. Оно дышит медленно, глубоко, почти незаметно – но все равно наполняет собой воздух, воду и… сны.

И оно считает годы до восемнадцати – не как цифры в календаре или дни, проведенные в школе за книгами. А как кающийся грешник отсчитывает свои следы, ведущие к порогу храма. Первый – за боль, второй – за забвение, третий – за то, что было сказано вслух, четвертый – за то, что спрятано внутри. Десять лет. Несколько тысяч ночей, когда оно шептало имя во тьме: «Ная… Ная…»

Озеро манило, но та, кого оно пыталось притянуть, не внимала его зову. До этого дня. А проклятая вода терпелива. Она не требует крови. Она настаивает на правде. А правда всегда возвращается домой. Даже если отныне дом – это кошмар.