Пролог

За линией горизонта начиналась земля без имени. Эта черта отделяла мир и пределы власти – то, что ещё нельзя было назвать своим.

На старых картах за этой линией тянулась пустота, заштрихованная серым. Позже серое пространство заполняли строки: сперва в тетрадях штурманов, потом в отчётах торговых домов и, наконец, в королевских реестрах, где каждое новое слово становилось поводом для налога и оправданием войны.

Земли к востоку знали давно: каменные стены, железные ворота, а на рынках за улыбками прятался холодный расчёт. Чужие корабли там встречали настороженно, готовые в любую минуту схватиться за оружие. Западные земли оставались неизведанными – местом, куда можно было принести свои законы, не спрашивая разрешения. Там не было стен, что отвечают ядром на ядро, и власти, которой чужак обязан кланяться.

Неизведанные земли сначала узнавали из рассказов: про реки шире любой гавани; про леса, где в полдень темнее, чем в храме; про меха, сухие даже под дождём, и дереве, что не гнило от влаги; про жёлтый блеск в песке у кромки прибоя, обещавшем богатство. Эти сказания приносили люди с потрескавшейся от ветра кожей; вместе с ними в комнаты входил запах древесной смолы и морской влаги.

Затем рассказы перерастали в жажду – не только золота, но и власти на чужую землю.

И тогда в купеческих конторах поднимали тугие рулоны карт, перекладывали полотнища на складах, выправляли записи в толстых книгах с медными уголками.

На верфях работали до рассвета: мастера примеряли рёбра кораблей, смолили швы.

Оснастка шла сухими строками: провизия, порох, ткань, железо, запасные реи, фляги, молитвенники и книги учёта. В конце списка – люди, которые будут всё это тащить, считать – и умирать.

На узких улочках перекатывались бочки и скрипели телеги, на пристанях шуршал такелаж, а на рынках дорожали хлеб, ром и продукты длительного хранения.

По вечерам у храмов зачитывали приказы о наборе: требовались те, кто умел держать нож, вёсла – и язык за зубами.

Поэтому утром на пристани собирались разорившиеся дворяне, ремесленники без работы, беглые каторжники и юнцы, которые хотели прославиться хоть одним удачным ударом сабли. Их вели не только карты и приказы короны, но и общий голод – к земле, к металлу, к власти. Каждый из них видел за горизонтом что-то своё: кто – сундук с золотом и новый дом, кто – возможность исчезнуть с прежнего места навсегда.

Среди прочих записавшихся оказался и Ардан Вэрих. Тёмные, почти чёрные волосы, спутаны ветром и влажные от морской влаги. Кожа обветрена, с лёгким загаром на скулах. На щеке – старый тонкий порез. Выше многих и широкоплеч. Внимание он привлекал не только ростом, но и глазами – серо-зелёными, с лёгким блеском, как у хищника. В этом взгляде не было страха – только довольство и предвкушение. Когда Ардан смотрел на людей, становилось ясно: этот человек плывёт не за хлебом и не за крышей над головой. Он отправляется за правом решать, кто будет жить, а кто – нет. Его имя ещё не знали, но в нём уже чувствовались власть и опасность.

Путь через океан для отправившихся в экспедицию к западным берегам оказывался дольше и жёстче, чем обещали карты. Штормы ломали реи, волны смывали людей за борт, штиль обжигал кожу солнцем, а сырость трюмов рождала болезни. Иногда корабль, вышедший из гавани с сотней душ, входил в новый порт с половиной.

По ту сторону океана земля встречала запахом – густым, тёплым, с горечью прелых листьев и смолистым дымком.

Днём в воздухе висело жужжание насекомых – настойчивое, непрерывное.

Лес подходил к воде и укрывал волны тенью. После дождя стволы темнели и блестели, будто дышали изнутри. В трещинах коры выступала смола – густая, янтарная, стекала тонкими нитями и застывала на солнце, покрывая стволы живым блеском.

Берег не жалел тех, кто привык к каменным набережным Старого света. Здесь всё цепляло и задерживало людей: вязкая глина тянула подошвы сапог, тёмный ил лип к вёслам, водоросли обвивались вокруг снастей, а туман с запахом речной воды ложился на плечи тяжёлым, мокрым покрывалом. Птицы кричали громко и насмешливо, будто высмеивали каждый неверный шаг.

Неизведанный берег также встречал чужаков дождями, что превращали тропы в вязкое месиво. Насекомыми, оставляющими на коже красные отметины. Но эта же земля и давала: рыбу, мясо, прочное дерево для стен.

У самой бухты вода меняла цвет: здесь в море впадала река, и морская зелень темнела, переходя в мутный чайный оттенок. В воде появлялись листья, ветки, обрывки пуха и грязь, вынесенная течением.

Те, кто жил здесь веками, знали свою землю по малейшей перемене ветра, по цвету рассветного неба, по поведению птиц перед дождём. Местные мало говорили и редко смеялись. Для них поступки значили больше, чем длинный разговор.

У воды лежали перевёрнутые каноэ; на жердях сохли сети и полосы рыбы. Дети гоняли камешки по мелководью, а старики сидели в тени, чиня остроги и луки. Они наблюдали за пришлыми с тем же терпением, с каким смотрят на реку весной: понимая, что вода уйдёт, но успеет оставить за собой изменения.

Одним ясным утром на горизонте этой бухты показались паруса – издали крошечные белые прямоугольники в дымке.

Когда корабли подошли ближе, их стало видно яснее: тяжёлый пузатый транспорт с двумя рядами потемневших пушечных портов. Рядом шёл узкий быстроходный корабль; следом – низкое рабочее судно со свежими смоляными латками на бортах, вперемешку с выцветшей старой обшивкой. Паруса местами были заштопаны грубыми стежками, краска на бортах облупилась, а на лицах моряков лежала тень усталости после недель в океане. На форштевнях – резные фигуры женщин, зверей и святых, одинаково спокойные при любом повороте судьбы. По палубам уверенно и слаженно двигались матросы. Впереди флагмана шла небольшая шлюпка с несколькими матросами – промеряли глубину и искали удобный вход в бухту. На носу держали поднятый сигнальный флаг – знак для главного корабля, что путь чист. С флагмана ударили в колокол: «Сбавить ход». Паруса чуть опустились, снасти загудели низко и деловито. В клюзах загремело железо, и якорная цепь с глухим звоном пошла в воду. Гул её ударов перекатился по камням мыса и быстро стих.

Суда выстроились ровно на рейде. Вода вокруг дрожала от расходящихся волн, пока цепи уходили на дно. На палубах открывали ящики, проверяли фитили, пересчитывали людей – после долгого пути.

Так начиналась история, которую позже назовут «освоением». В хрониках, эти дни назовут благопристойно: «грамоты», «фактории», «миссии», «цивилизация». Там будут лишь строки – о новых названиях бухт и рек. Но в этих аккуратных колонках не будет места запаху человека, целый день катившего бочку по сырому песку; соли, разъедающей кожу на ладонях; грязи, что забивается в расползшийся шов сапога и количеству смертей, которые уже никто не считал.

В бухте на якоре стояли корабли, а на их палубах люди, для которых этот берег был пустым местом на карте. Завтра каждый из них узнает, какой ценой сбудутся их мечты.