Глава 1. Зеркала.

Иногда мир входит в тебя не через двери, а через трещины в самой плоти. Не картинками, а давлением. Звук не просто слышен — он прощупывается барабанными перепонками, как что-то вязкое и живое. Свет не просто падает — он впивается в сетчатку, оставляя после себя цветные пятна боли. Дышать — значит ощущать вкус пыли на языке, температуру воздуха в горле, расширение собственных лёгких как чужой, утомительный механизм.

Так было всегда. Точнее — не так. Не так, как у других.Она не помнила, когда поняла это впервые. Может, в детстве, когда плакала не от обиды, а от того, что шерсть свитера на шее «звучала» слишком громко, превращаясь в пытку. Может, позже, когда поцелуй оставлял на губах не сладость, а металлический привкус чужой биографии, и это было невыносимо.

На попытки вписаться ушли годы. Силы. Целые пласты личности, срезанные, как лишняя кожа, чтобы не цепляться за острые углы нормального мира. Она училась приглушать звук. Накладывать на сверхчувствительную плёнку восприятия — тусклые, размытые фильтры. Улыбаться, когда хотелось закричать от того, как скрипит мелок по доске. Молчать, когда каждое слово в разговоре било по вискам пустой, гулкой значимостью. Фильтры трещали. Тянуть больше не было сил.

Сегодня они порвались окончательно.

Тишина в квартире больше не являлась таковой. Это был невыносимый гул. Гул проводки в стенах, гул холодильника, гул собственной крови в ушах. И сквозь него пробивалась одна, простая, совершенная мысль: «Я чувствую всё. И поэтому быстро умру. Кто-то придёт и выключит свет. Исчезнет вкус, звук, давление воздуха. Всё.»

От этой мысли в груди вспыхнула ясная, холодная ярость. Если свет могут выключить в любой момент — надо жечь его так ярко, чтобы плавились провода. Жечь себя. С обеих сторон.

Она прошла в прихожую. К большому зеркалу. Увидела своё лицо. Напряжение. Линии сжатых челюстей, слишком широкие зрачки, кожу, натянутую на скулах, как на барабане. Это отражение было её главным врагом. Оно пыталось заключить эту бушующую вселенную ощущений в знакомые, скучные черты. Превратить космос — в портрет. Она размахнулась.

Первый удар головой о стекло не был жестом отчаяния. Это было продолжение мысли. Логичный шаг. Если отражение лжёт — его надо разбить. Боль во лбу вспыхнула яркой, чистой звездой. Настоящей. Такой, которую можно локализовать. Не такой, как боль, что разлита повсюду.Второй удар. Третий. Она не била зеркало. Она встраивала себя в него. Ввергала свою боль, свой страх, свою невыносимую чуткость в холодную плоскость. Пусть оно треснет. Пусть его правда окажется хрупкой.

Стекло поддавалось с разными звуками. Глухой стон, резкий хлопок, мелодичный, обманчиво нежный звон. Она переходила от одного зеркала к другому, методично, как сапёр, обезвреживающий мины. В ванной. В спальне. Каждый раз — замах, удар, звон, тишина. Каждый раз — осколки на линолеуме, на кафеле, на ковре. Её отражение теперь было повсюду. В тысяче осколков. Искажённое, раздробленное, но — честное. Таким, каким оно и было внутри — не цельным, а разорванным на миллион сверхчувствительных атомов.

Руки дрожали. В висках стучало. По лицу, смешиваясь с потом и слезами, текла кровь из ссадины на лбу. Она дошла до последнего, маленького зеркальца в прихожей. Его она уже не била головой. Взяла в дрожащую руку и с силой, с надрывным криком швырнула о стену. Оно разлетелось на мельчайшие блёстки, рассыпавшись по полу у входной двери. Красиво. Всё. Тишина. Теперь в доме не было ни одного целого зеркала. Не было ничего, что могло бы вернуть ей её образ. Только она сама, стоящая посреди поля искрящегося стекла, да гуляющий по квартире сквозняк.

Она прошла на кухню, пошатываясь, минуя осколки. Движения были медленными, тягучими, тело гудело, как после тяжелой работы. Села за стол. Достала сигарету из пачки, чиркнула спичкой. Первая затяжка вошла в лёгкие едким укором. Выдохнула струйкой серого дыма в неподвижный воздух кухни.

И в этот момент, сквозь утихающий шум в ушах, она расслышала. Распахнулась дверь. Широко, с непривычным стуком. Мысль мелькнула холодной запоздалой досадой: «Не закрыла, чёрт.»

Глава 2. Наблюдатель.

Василий стоял в три часа ночи на балконе в одних трусах и курил так сосредоточенно, будто это была его работа. Воздух стоял колом. Летняя тишина была бы идеальной, если бы её не нарушал гул в его собственной голове — равномерный, иногда прерываемый треском, похожим на короткое замыкание. Вечный спутник бессонницы.

Он докурил уже чёрт знает какую по счету сигарету, решил, что хватит, и собрался было вернуться в постель, но тут где-то наверху с грохотом распахнулось окно. Василий замер. Поднял глаза.

Ага. По пожарной лестнице, тихо и злобно чертыхаясь, спускался молоденький парнишка в модных кроссовках. Василий прекрасно его знал. Не лично — по слухам.

«И этого выставила», — горько усмехнулся он. В мыслях, как череда кадров старого, заезженного фильма, пронеслась вереница всех этих пришлых. Поклонники всех мастей. Бизнесмены с дипломатами. Студенты с гитарами. Мужики с пузом и зарплатой. Женатые. Разведённые. Все они, надышав на лестницу дешёвым парфюмом, перегаром и мужской спесью, будили в стенах дома похотливый гул сплетен... и покидали его. Через дверь. Через окно. С сумками. Без них. Не успев понять, что были не желанными гостями, а временным фоном для чужого, вечного одиночества. Итог всегда был один. Безупречная система безопасности этой женщины пережёвывала и выплёвывала их наружу. А она оставалась. За своим порогом. За своей дверью. И Василий на у себя на балконе был не просто зрителем. Он был молчаливым архивариусом этого цирка. Пока сердобольные тётки на лавочках лицемерно вздыхали, сетуя о «несчастной» судьбе, Василий видел безупречно отлаженный механизм, перемалывающий всё чужеродное. Пока те же тётки живо обсуждали нового «жениха», который «точно ей подходит», Василий уже знал развязку. Это был вопрос времени, но итог всегда был неизменен.

Пока он всё это думал, неудавшийся ловелас поравнялся с ним. Их взгляды встретились в темноте.

— Какие будут предположения? — беззаботно спросил парнишка. Будто для него это было не поражение, а ночная прогулка. Василий почесал торс. Поправил резинку трусов. Пожал плечами.

— Дык, это смотря с какого этажа лезешь, — весело пробасил он, выдавливая из себя радушие. — Огоньку не найдётся? Чо-то спичек в доме не сыщу.

Парень перехватился поудобнее, достал зажигалку, протянул. Василий прикурил, чувствуя, что никотин вот-вот польётся из ушей.

— Пиво буш? — спросил он непринуждённо, словно предлагая обсудить погоду.

Парень моргнул пару раз. Недоумение сменилось признанием, а потом и просиявшей, снисходительной улыбкой.

— Не, ну а чё... Можно.

— Тады давай, лезь сюды.

Вася отступил на шаг, освобождая проход. Широкий, уродливо-гостеприимный жест.

— Токмо осторожно, перила шатаются. Всё руки никак не дойдут починить, — предупредил он с бытовой горечью мастера, видящего разруху в собственном пространстве.

Он пропустил парня вперёд, в тёплый, пропахший табаком и одиночеством зев своей берлоги. Дверь за ними закрылась с мягким, жирным щелчком.

— Ого, — изумился парень, войдя в комнату. — Да у тебя тут… целая библиотека!

Он оглядел комнату. Груды, стопки, штабеля книг. Они были везде — на полу, на подоконнике, на хлипких полках, прогнувшихся под их весом. Книги в твёрдых переплётах. В мягких обложках. С пожелтевшими страницами. И совсем новые. Взгляд ночного гостя скользил по этим завалам, не цепляя ничего конкретного.

— А, — махнул Василий рукой. — Оно… в гараж, на растопку. Всё руки не дойдут снести.

И, по-отцовски подтолкнув гостя вперёд, буркнул:

— Шуруй давай. Кухня направо.