Глава 1. Художник и городской чудик

Рынок давно проснулся и уже шумел на все голоса. Люди спорили, смеялись, ругались, тащили корзины, тюки и дешёвый хлам. В воздухе стоял густой запах еды, пота, сырой древесины и пыли.

Среди этого шума Александр сидел возле своих картин так, словно выставил их не на продажу, а на суд.

Его полотна не привлекали покупателей — скорее отпугивали. На них не было ни уютных видов, ни милых лиц, ни радующих глаз красок. Александр писал пустынные пейзажи с чёрным песком, тёмно-синим небом и багровыми проблесками в глубине. Писал чёрный диск в небе с тяжёлой кровавой короной света. Писал странные строения, похожие то ли на храмы, то ли на гробницы для мыслей, и человеческие фигуры, напоминавшие древних философов, которые спорили о чём-то вечном посреди мёртвого, страшного мира. Были у него и портреты — такие, какие при старой власти в Царстве сочли бы не просто дурным вкусом, а почти кощунством: лица тиранов, пророков, мучителей, людей, чьё существование принесло миру слишком много боли.

Такие картины плохо продавались. Люди, проходя мимо, замедляли шаг, смотрели чуть дольше, чем хотели бы, а потом отворачивались. Кто-то качал головой, кто-то бормотал, что художник, видно, не в себе. И, может быть, Александра уже давно окрестили бы рыночным безумцем, если бы рядом с ним не торговал Карл — признанный городской чудик, на фоне которого любой человек начинал казаться почти образцом рассудка.

Карл был фигурой почти монументальной. Огромный, под два метра ростом, с горбатой осанкой, нечеловечески широкими плечами и тяжёлым квадратным лбом, из-за которого казалось, будто он всегда смотрит исподлобья, даже когда улыбается. А улыбался он часто. Одет был, как обычно, ещё хуже, чем выглядел: в яркий самошитый костюм из разноцветных заплаток, который будто сшили из старых праздничных тряпок, цирковых обрезков и чужих дурных снов.

На его фоне Александр и правда выглядел почти прилично. Просто молодой парень в чуть мятом недорогом костюме и простой фуражке. Даже красивый, если не вглядываться слишком долго в его картины и в ту тихую измождённость, которая уже начинала проступать в его лице.

В этот момент к Карлу подошла молодая пара — парень и девушка, оба весёлые, явно уже успевшие с утра где-то выпить сладкого вина или хотя бы хорошенько наговориться друг с другом.

— Карл! — окликнула его девушка. — Ну что, готово наше карикатурное фото?

— Да оно вас заждалось, — важно ответил Карл и, покопавшись среди своих холстов, достал рисунок.

На рисунке пара была изображена в совершенно нелепом виде: с огромными головами, короткими ножками, парень — с грудью колесом и таким самодовольным лицом, будто он только что победил на войне, а девушка — с глазами размером с блюдца и выражением торжественного презрения ко всему миру. Сходство при этом было до обидного точным.

Парень первым расхохотался.

— Ахаха! Карл, это великолепно. Мы берём.

Он протянул несколько серебряных монет, Карл ловко сгреб их в ладонь, а парочка ушла дальше по рынку, всё ещё смеясь и поглядывая на свой портрет.

Картины Карла были не менее безумны, чем работы Александра. Но если в картинах Александра жило беспокойство, холод и философский ужас, то безумие Карла было другого рода — абсурдное, шутовское, почти детское. Он писал рогатых кроликов на тронах, нелепых зверей с человеческими лицами, старух, спорящих с луной, солдат, у которых вместо голов были чайники, и прочую невозможную чепуху. И эту чепуху почему-то любили. Люди покупали его работы охотно, а ещё чаще просили нарисовать что-нибудь на заказ — себя, соседей, любовников, начальников, обязательно с каким-нибудь идиотским преувеличением.

Карл повернулся к Александру и широко улыбнулся.

— Алекс! Ну как жизнь?

— Да хорошо, Карл, — ответил Александр. — Вот бы только ещё кто-нибудь покупал мои картины.

— Обязательно найдутся люди, которые выкупят у тебя всё с прилавка, — уверенно сказал Карл. — Твои картины очень красивые.

Александр слабо усмехнулся.

— Спасибо. Только люди от них, похоже, не красоту видят, а желание отойти подальше.

— Потому что люди глупые, — без тени сомнения сказал Карл. — Не понимают художественного замысла этих шедевров.

— Да, — тихо ответил Александр. — Не понимают.

Он сказал это без злости, почти устало. Так, будто не первый раз приходил к этому выводу и уже не ждал от него никакой пользы.

Карл между тем потряс монетами в ладони и с довольным видом объявил:

— А я сегодня уже продал пару картин и один заказной рисунок. Думаю после рынка завалиться в лавку безделушек и купить себе что-нибудь поиграться.

Александр невольно покосился на него.

— Эх. Мне бы не игрушки покупать, а наскрести хоть пару монет на поесть.

Карл посмотрел на него с неожиданной серьёзностью, но только на мгновение. Потом снова расплылся в улыбке.

— Вот стану богатеем — и пойдём с тобой в самый дорогущий ресторан в Риме. Будем жрать так, как даже толстые коррупционеры не жрут.

Александр невольно усмехнулся, но, глядя на Карла, снова поймал себя на одной и той же мысли. Он никак не мог понять, как тот умудряется жить так легко. Будто в его мире не существовало ни нехватки, ни стыда, ни той постоянной внутренней арифметики, в которой каждый лишний кусок хлеба уже был маленькой победой. Карл жил так, словно заботы были чем-то скучным и временным, а настоящее в жизни начиналось только там, где можно было выдумать глупость, превратить её в историю и самому же первым в неё поверить.

К полудню рынок ещё сильнее разогрелся, а к вечеру начал понемногу выдыхаться. Голоса не стихли, но в них уже не было утренней злости и надежды — только усталость, привычка и жадное желание доторговать день до конца. Карл всё ещё о чём-то болтал с прохожими, смеялся и размахивал руками, будто впереди у него была не ночь, а ещё одна маленькая жизнь. Александр же к этому часу уже чувствовал в себе ту глухую опустошённость, которая приходила почти каждый вечер после рынка, независимо от того, удалось ему что-то продать или нет.

Когда торговые ряды начали редеть, он молча собрал свои картины, завернул их в ткань и, прежде чем уйти, ещё раз пересчитал выручку. Монет было немного. Недостаточно, чтобы чувствовать спокойствие, но достаточно, чтобы снова начать привычную вечернюю арифметику: хватит ли на еду, на краски, на пару дней жизни — или хотя бы на видимость того, что он всё ещё держится на плаву.

С этими мыслями Александр пошёл домой.

Александр шёл по вечерней улице и привычно считал в уме деньги, будто от одного и того же подсчёта сумма могла измениться. Мысли были простые, почти унизительно простые: зайти в недорогую таверну, взять тарелку похлёбки, немного хлеба и, если совсем уж повезёт с остатком, кружку дешёвого пива. После рынка такие мысли всегда становились особенно ясными. Искусство, философия, поиски смысла — всё это отступало чуть в сторону, когда желудок начинал напоминать о себе тупой, ровной пустотой.

Он уже почти миновал свою любимую книжную лавку, когда взгляд сам собой скользнул на тёмное окно, за которым в тепловатом свете лампы теснились корешки книг. «Нет», — почти вслух сказал он себе и даже ускорил шаг. Через несколько секунд в голове появилась другая, куда более опасная мысль: «Хотя бы на минуту. Просто посмотреть».

Эта короткая минутная слабость была ему знакома лучше, чем следовало бы.

Александр вздохнул, развернулся и, заранее дав себе клятву ничего не покупать, толкнул дверь лавки. Внутри пахло сухой бумагой, пылью, старым деревом и чем-то почти домашним — так пахнут места, где человек забывает, что ему, вообще-то, надо выживать. Он медленно пошёл вдоль полок, жадно скользя взглядом по корешкам. Большинство книг были ему знакомы: старые издания, потрёпанные копии, переписанные трактаты, философские сборники, которыми он уже когда-то жил или хотел жить.

А потом он увидел её.

Александр замер.

Имя Владимира до сих пор действовало на него почти так же, как в юности действуют имена людей, которым удалось сделать с собственной жизнью то, на что у других хватает только тайной зависти. О нём в Риме говорили по-разному: кто-то называл его беглецом, кто-то — безумцем, кто-то — одним из немногих людей Эдема, сумевших не просто исчезнуть, а вырвать у мира собственную свободу. Рассказывали, что он жил в лесу, скрывался, ускользал от чужой воли, а потом, будто назло самой судьбе, ещё и вытащил любимую женщину из рук тех, кто уже считал её своей добычей. Теперь он писал книги — суховатые, упрямые, местами жёсткие, но такие, после которых человеку становилось труднее жить по инерции.

Александр провёл пальцами по корешку и уже понял, что пропал.

Александр не удержался. Рука сама потянулась к книге, будто решение уже было принято где-то глубже голода, глубже рассудка и глубже обычной бытовой нужды. Он взял её, раскрыл наугад, пробежал глазами несколько строк — и уже знал, что проиграл.

Когда он вышел из лавки, денег на еду у него почти не осталось.

По дороге домой Александр ругал себя без всякого вдохновения, устало и привычно, как ругают старого знакомого за один и тот же проступок. Он прекрасно знал, что сделал глупость. Знал, что голодный человек не должен покупать философию вместо хлеба. Знал, что завтра опять придётся выкручиваться, считать мелочь, думать, что продать и за что зацепиться. Но книга была уже под мышкой, тёплая, реальная, и от этого становилось только хуже.

Дома его встретила обычная тишина.

Он вошёл, поставил картины в угол и оглядел своё жилище так, будто видел его впервые, хотя на деле уже давно перестал замечать большую часть этого беспорядка. Комната выглядела как берлога человека, который слишком долго жил один и слишком часто выбирал мысли вместо быта. На столе громоздились чашки, тюбики краски, огрызки карандашей, листы с набросками и грязноватые тряпки. Старый эдэмский паспорт валялся тут же, прижатый дном кружки, как бесполезная бумажка, которую жалко выбросить не потому, что она нужна, а потому, что когда-то значила слишком много. На вешалке висела его старая мантия колдуна Эдема — теперь уже почти реликвия, чужая кожа прежней жизни. Стены были завешаны его собственными картинами: тёмными, тяжёлыми, бездническими, такими, от которых обычный человек отворачивался бы слишком быстро, чтобы не почувствовать лишнего.

Александр подошёл к кровати, смахнул с неё старую маску, которую когда-то носил в другой жизни, в другом городе, среди других людей, и тяжело опустился на матрас, так и не выпуская книгу из рук.

Он полежал немного, глядя в потолок, потом невесело усмехнулся.

— Вот корил я Карла за беспечность, — пробормотал он себе под нос, — а сам ничем не лучше. Последние деньги спустил на книжку.

Он провёл большим пальцем по обложке, словно пытаясь оправдать себя хотя бы прикосновением к покупке, потом закрыл глаза.

Веселье Карла вдруг перестало казаться таким уж детским. Для беспечности тоже, оказывается, нужен талант. Или смелость. Или безумие. У Александра не было ни того, ни другого в достатке. Только голод, картины, книги и упрямая, уже почти раздражающая вера в то, что его жизнь всё ещё может стать чем-то большим.

Он снова открыл глаза и посмотрел на тёмные полотна на стенах.

— Всё, — тихо сказал он в пустую комнату. — Придётся на время забыть про творчество и идти зарабатывать.

Но даже произнеся это, он уже знал, что сначала всё равно откроет книгу.

На следующее утро рынок снова жил так, будто вчерашнего дня вовсе не было и никакой усталости у него отродясь не существовало. Торговцы уже спорили из-за мест, женщины ругались над корзинами с зеленью, мальчишки сновали между рядами, выискивая, что плохо лежит, а в воздухе опять смешались пыль, жареное тесто, старая ткань и чужое нетерпение.

Александр пришёл раньше, чем хотелось бы. Ночью он всё-таки открыл книгу, прочитал гораздо больше, чем собирался, и заснул уже под утро, так и не решив, считать ли себя идиотом или человеком с остатками достоинства. Теперь голова была тяжёлая, в желудке неприятно тянуло пустотой, а собственная вчерашняя покупка казалась одновременно прекрасной и преступной.

Он только успел поставить картины и разложить их на привычном месте, как рядом уже раздался знакомый голос:

— Ну что, Алекс, хватило вчера денег на пожрать?

Александр поднял голову. Карл стоял рядом, довольный, как человек, который с самого утра уже придумал себе развлечение. Сегодня на нём был какой-то особенно нелепый жилет, расшитый кривыми цветными нитками, будто кто-то пытался нарядить огородное пугало к празднику.

Александр фыркнул и покачал головой.

— Ты, Карл, либо в души смотришь, либо у тебя редкий талант бить человека ровно туда, куда не надо.

— Это и называется тонкое понимание жизни, — с важным видом ответил Карл. Потом огляделся по сторонам и вдруг понизил голос, словно собирался сообщить нечто действительно великое. — Хочешь, покажу, во что я вчера вложил свою выручку?

Александр посмотрел на него с осторожной усталостью.

— Боюсь даже представить.

Карл с торжественным видом полез за пояс и, будто вытаскивал не деревяшку, а великую реликвию, достал длинную деревянную палку. Она была самой обыкновенной — сухая, чуть кривая, с потемневшей от времени поверхностью. Только ближе к одному краю ножом или чем-то острым была коряво выцарапана надпись, которая, если очень захотеть, действительно могла сойти за чью-то подпись.

Карл поднял палку двумя руками, как святыню.

— Вот.

Александр несколько секунд молчал.

— Что “вот”?

— Инвестиция.

— Это палка.

— Не просто палка, — серьёзно поправил Карл. — Палка с автографом великого мага.