Отзывы на книги автора «Сухбат Афлатуни»

Радует, что в последнее время выпускаются подобные этой книге издания, освещающие современный литературный процесс в России: это познавательно, а кроме того, довольно любопытно сравнить свои впечатления и ознакомиться с мнением профессионального критика, коим, без сомнения, является один из постоянных авторов толстого литературного журнала "Дружба народов", Сухбат Афлатуни (Евгений Абдуллаев). Из очерков-статей, написанных им для журнала, и выросла эта книга.

(Кто еще не читал, но очень интересуется этой темой, также рекомендую ознакомиться с книгой - Как мы читаем. Заметки, записки, посты о современной литературе (сборник) , вышедшей в этой же серии).

Сразу предупреждаю, что взгляд на современную литературу часто субъективен, нередко резок и бескомпромиссен. Афлатуни называет вещи своими именами, не стремясь ни в коей мере приукрасить существующую действительность, да и зачем.

Угасание литпремий, равно как и толстых журналов, нашествие в литературу непрофессиональных литераторов, ощутимый спад поэзии и поэтической критики, полная коммерциализация литературы (ведь издается в основном то, что, по мнению издателей, будет иметь успех и интерес у широких масс читателей), "старение" литературных дебютантов (средний возраст прихода в литературу сейчас, по мнению автора, составляет приблизительно сорок лет), что влечет за собой и закономерное старение главного героя (ведь пишут так или иначе всегда о себе), новые тренды и тенденции в литературе, размывающие подчас грань между серьезной литературой и массовой, отсутствие интереса современных писателей к народам, населяющим многонациональную Россию (главным героем по умолчанию всегда становится только русский человек)...

Возможно, картина вырисовывается в результате не слишком радужная (что заголовок книги, собственно, и подтверждает), но тем не менее автор продолжает верить в лучшее. Голос поэзии стал тише? Значит, надо прислушиваться к ней более внимательно. Никто не читает поэзию? Так ведь это повод повышать свое литмастерство, чтобы конкурировать за читателя. Приход в литературу графоманов тоже можно рассматривать как вызов литературе настоящей, почему нет.

А кроме того, произошло не только плохое. К примеру, изменился стиль литкритики: она стала менее изящной, зато куда более информативной и интерактивной, сдвинувшись в сетевую область, она оперативно откликается на запросы читателя. Издается в последнее время много качественной детской литературы, причем именно что современной. Роман как жанр переживает свое новое рождение - он востребован теперь как никогда, что издательствами, что литпремиями.

Афлатуни, кажется, спорит здесь со всеми - издателями, критиками, писателями, поэтами. Делает это, правда, тактично, помня о главной цели своих очерков-заметок - сделать литературу лучше, чище, оттого и читается этот сборник с таким удовольствием (кое-где, правда, не соглашалась с представленными им тезисами, но опять же - это книга не учебник, это своеобразное размышление о путях развития современной поэзии, прозы, критики, издательской деятельности). 5/5, путешествие за литературные "кулисы" оказалось невероятно увлекательным)

Это не роман, и синопсис здесь не нужен. Но что это тогда? Нелегко рассказывать о мерзавце. Вы уверены, что казнимый был мерзавцем? Тут должно быть немного тишины и слегка неуверенного сопения. Турок думает. Потом говорит на густом выдохе: «Da». Да.

И всё-таки это роман и хоть какой-то синопсис нужен, хотя бы для того, что понимать, что Турок - вовсе не турок, а выдумка больного сознания, в реале - врач, а истинно в его имени только то, что у него внешность, как у турка... Так, стоп. Начать надо не с этого, а с похвалы - редчайшее для меня явление! - аннотации, в которой роман назван сложносочиненным. И это как раз то слово, которое может дать представление о том, насколько сложен текст, и предположение, насколько сложно он писался. Если взять главную сюжетную линию - получим банальщину: двое "не таких, как все" любят и мучают друг друга до тех пор, пока смерть на разлучит их. Правда, даже эта банальная история здесь изложена очень красиво. Они оба больны: у неё что-то с сердцем, серьёзное, у него - опухоль в голове(" В его голову въехала смерть. Маленькая, как гомункул, она долго топталась на пороге, косолапо вытирая ботинки.")

«Мы как две половинки мозга», – сказал он однажды. «Почему – не сердца?» – «Не знаю». И у нее заболело сердце. Наверное, та половинка, которой был он. Да, конечно, не половинка, а камера. У сердца четыре камеры, она помнит. Но заболела – половинка.

Половина книги о нём, о Сожженном, Фархаде, Томасе Земане - каких только у него не было имён, вторая половина - о ней, об Анне, человеке ночи, женщине, ставшей смыслом жизни мученика-изгнанника-мудреца, которая даже пережила то, что он перестал её узнавать...
Вы уже споткнулись об имя Сожженный? Это буквально: книга начинается с казни:

Процесс замышлялся как несколько карнавальный. Доля постмодернистской иронии, мягкой игры, господа. Только пламя должно быть настоящим, что поделаешь.

Настоящее сожжение на главной площади города по решению суда инквизиции.

Когда возрождали инквизицию, многие были против. Не слишком славное прошлое. Сомнительный бренд. Запах паленого мяса, «Молот ведьм», дискриминация. Но где было найти другой замедлитель?

Насколько и в чём был виноват человек? Он просто хотел найти катехон (если слово вам не знакомо, поищите значение, заодно станут ясны многие моменты и отсылки романа), он хотел замедлить время, дать людям второй шанс. Одни испугались, другие готовы были помогать, но как? Отсюда вот такие разговоры в толпе перед казнью:

Думаю, людей не нужно сжигать. В Средние века, возможно, это было нужно. Сегодня нет. Люди изменились. Посмотрите вокруг, никто не хочет никого сжигать… Кто? Да, я знаю, это было решение Евросоюза. Нам, немцам, этот человек не мешал. Нет, я не ходил туда, я же говорю, это было для туристов, для Евросоюза. Если они в Брюсселе решили его сжечь, что мы можем сделать?

Послушайте, жизнь была тяжелее, но люди были лучше. Это были люди, понимаете? У них были… Да и коммунисты. У них были… Короче, я не против, чтобы вернуть. Почему мы так боимся получить еще одну жизнь?

Казнь, всё что ей предшествует, всё, чем занимаются казнившие после неё, сплетается в невообразимый клубок, который катается внутри головы-души-существа несчастного больного, не имеющего возможности воспротивиться тому, что происходит в его теле (и в мире вообще), но прекрасно знающего, во всяком случае так ему кажется, что именно нужно изменить. Возможно, это не про тело, а вот про мир - точно... Из допроса инквизитора(который, конечно же, тоже он - Сожженный):

– Почему вы решили уничтожить этот мир?
– Я хотел помочь Богу.
– Он лично попросил вас об этом?

Думаю, что совершенно уютно с этой книгой могут чувствовать себя только философы. Здесь достаточно глубин и множество имён с подробным пересказом теорий. Вторыми, чуть менее уютно чувствующими себя в этом тексте, будут филологи и историки искусства. С филологической точки зрения, книга - кладезь. Чего стоит только обыгрывание Фауста, скажем, в беседе Мефистофеля с Маргаритой, которая есть не что иное, как церковь:

И запел бархатистым басом-профундо. "Если Ты Церковь Божия, то ответь: почему до сих пор не явился Тот, кто тебя основал? Ведь Он говорил, и не один раз, а многажды, и не туманно, а ясно, что придет скоро. Что уже то поколение увидит Его пришествие. Где же оно? Прошло почти две тысячи лет. Почти две тысячи лет, многоуважаемая Церковь! Почти две тысячи лет человеческой истории с разными событиями, войнами, поветриями, неурожаями, рождением новых царств и закатом старых. Где же Он? Или Он уже приходил? Но отчего этого никто не заметил, даже ты, Его Церковь? Если же Он еще не пришел, то отчего же медлит, отчего не выполняет Своего обещания? Или же Он просто не может его выполнить, поскольку был всего лишь обычным человеком, а?"

Вопросы веры затрагиваются многократно и многогранно, но так, что, по-моему, не могут даже оскорбить полное неверие атеистов - притчево, с нежданных ракурсов, с полной верой в то, что ... нечто существует, а имя этому - какая разница... Уж одно то, кем стал в конце герой,

Он стал человеком сада.
Человеком сада и молитвы.

строящий часовню Анны среди пустыни, напоминает: человек всё же свободен в своём выборе. Всегда. Даже когда подписывает договор.

Но в какой-то момент подписываем этот договор. Да, этот. С тем, с кем не надо его подписывать. С кем вообще не надо ничего подписывать. Осознанно, полуосознанно, в суете, на ипподроме, в театре, на базаре, под одеялом… Подписывают всё. Кровью, слюной, слезами, по́том. Отличие людей думающих в том, что они понимают, что его подписали. А святых – что не просто понимают, но и каются в этом.

Мне самой не было комфортно в тексте. Да, имена персонификаций мыслей героя мне во множестве своём известны, да, многие картины из эксфрасисов я узнала раньше, чем было сказано название, в том числе и эту:

Но многие выводы - хлёсткие, неожиданные, правильные - хотя не хочется это признавать - заставляли откладывать книгу и - вот неожиданность! - думать. Выстраивать систему восприятия и допуска этого текста в душу... Покажу подобные моменты, тут только цитаты могут помочь:

В людях иногда возникает их государство. Почти как безумие, только наоборот. Безумие человек стремится зарыть поглубже в песок своего мозга.
Государство человек выкапывает из этого песка, как археолог-любитель, слой за слоем. Полностью выкопать его нельзя: корни его глубоки и уходят в Тартар.
Выкопанное государство торчит из мозга, как штырь. Иногда оно начинает говорить, и слова его исполнены хтонической мудрости. Они вызывают желание переодеться в темное и строгое и маршировать. Носить галстук, медаль, хотя бы значок.

Чтобы выйти из времени, нужно приложить немалые силы. Находясь во времени, ты не сможешь услышать Бога, ты будешь слышать только себя.

«История» и «истерия», два греческих слова, звучат очень похоже.

Словом, я очарована книгой, она меня не отпускает. Но не возьму на себя грех её кому-то советовать...

Если правду некому сообщить, она теряет смысл.

Это как «Стоунер», - в какой-то момент, ближе к финалу книги, пришла четкая мысль. А следом – А ведь ты, подруга, не оригинальна, где-то уже довелось наталкиваться на сравнение «Рая земного» со «Стоунером». И точно. В отзыве Игоря Князева о книге, аудиоверсию которой он делал. Справедливости ради, чтец еще называет героинь женским вариантом Обломова и Штольца, но мне такая мысль в голову не приходила, делаю вывод, что и про Стоунера не сплагиатила. Но стану рассказывать по порядку, книга того стоит.

Начало совсем не впечатлило. Какая-то Плюша малохольная, живо напомнившая Клавочку из «Жила была Клавочка» Бориса Васильева, читанного в юности в «Юности». Только та еще как-то живенькая, а эта амеба амебой: одинокая тетка на возрасте, неряха и распустеха, ни ума, ни красоты, ни бойкости. Жизнь прожила, богатств не нажила: ни материальных, ни духовных; мир не просмотрела, себя не показала. Всех радостей у нее было, что пивные посиделки с подружкой Натали. Натали эта не лучше: оборотистая, рукастая, простоватая. Любительница накидаться пивасиком на соседкиной кухне, а после орать русские народные. Такая себе пара из соцрекламы к ельцинским выборам: «А я тебе скажу: Дура ты!», помните двух теток в оранжевых жилетах?

На самом деле, стоит предупредить того, кто решит прочесть-послушать эту книгу, что поначалу придется преодолевать когнитивный диссонанс, блуждая извилистым внутренним миром подруг и продираясь сквозь воспоминания юности. Ну зачем, в самом деле, мне знать о том, как эта самая Плюша (которая окажется Полиной – такое дивное имя испоганили) была платонически влюблена в своего престарелого научного руководителя? Или о том, как подружки Натали по техникуму, озабоченные тем, что она все никак не расстанется с невинностью, наняли вскладчину ухажера, который должен был обаять и увлечь девицу, а вместо того тупо изнасиловал?

Есть к чему. В этой книге все тонко и точно переплетено, всякое следствие происходит из определенного посыла, у каждого события своя причина, Да и недолго придется преодолевать инерцию начального сопротивления. Оставив позади примерно десятую часть от объема, книга примется набирать самостоятельные обороты, а там уж понесет тебя. Не прибавляя в скорости, а добавляя объема, глубины, голографичности. Вот смотрите, наши соседки-подруги живут в доме, стоящем возле пустыря. На этом месте в тридцатых расстреливали и закапывали репрессированных поляков. В городе была довольно обширная польская диаспора, до поры занимавшая видное место в его социокультурной жизни.

Плюша полька по крови и работает в Музее репрессий. Натали породнилась с польской общиной через замужество и, заинтересованная в том, чтобы сын не отрывался от корней, получил доступ к тому, чего лишена была в детстве сама, водит Тадеуша в возрождающийся польский культурный центр. Такое послойное погружение: знакомство двух очень разных женщин, обусловленное проживанием в одном доме; их общее соседство с пустошью; вовлеченность обеих в дела Речки (так Натали называет Жечь Посполитую). А дальше в повествование вплетется линия архива, с которым работает Полина, история православного священника, поляка по происхождению, отца Фомы, написавшего «Евангелие детей», репрессированного как польский шпион, и как служитель культа. Нынче местное священство пытается канонизировать принявшего мученическую смерть за веру земляка, бюрократы из Патриархии чинят препоны: неудобный-де, святой, до рукоположения был врачом-венерологом, да и Евангелие это его не каноническое – ну, как приведет умы в смущение?

А дальше погружение на следующий слой, в область того, что сегодня назвали бы городскими легендами: колодец желаний, зеркальная комната, экономка-убийца, и чума, воплощенная в человеческий облик. И где же обещанный Стоунер? Там была строгая и прекрасная история служения своему призванию, а здесь турусы на колесах с чумными докторами. Не сомневайтесь. История служения истине, воплощенной в архивных документах и внезапно, с переменой генерального курса, ставшей неудобной, ненужной, неуместной – будет здесь. И свой министр-администратор (хотя и женского полу), с удовольствием объясняющий героям ошибочность их взглядов на вещи (не так следует произносить слово «зе тейбл», согласно последней инструкции бюро райкома).

И отчаяние от того, что дело, которому преданно служили всю жизнь, идет прахом, рассыпается песочным замком. И жизнь, на исходе своем обратившаяся чередой трагических потерь. И новая свобода. В общем, просто читайте. А если не питаете нелюбви к аудиокнигам - слушайте, Князев эталонно хорош.

Это была бы правда, если бы написали мы. Взвешенно, конструктивно. А поскольку написали они, это не правда, это пропаганда. Не было никакой эмиграции. Было распространение русских общин по всему миру

С этой книгой возникла некоторая проблема: к какой литературе её относить - русской или восточной. Автор пишет по-русски, но Узбекистон - в его крови и в его прозе. Так что я ничтоже сумняшеся включила её в обе подборки))). Я так думаю, что проблемы с идентификацией возникли не только у меня, а и у издателей, иначе как объяснить, что книга, состоящая из разновеликих рассказов попала в серию "Большой роман"? Если только учитывалось количество проблем, идей, героев, локаций...

Рассказы совершенно ничем не объединены, ни персонажами, ни временем, ни местом действия. Конечно, события большинства из них происходят в Азии, но в разных городах и в разное время. 23 истории, большая часть из которых зацепила, заставила сопереживать героям и даже всплакнуть. Улыбаться, кажется, не пришлось ни разу, при том, что проза не депрессивная, а просто грустная. В аннотации упомянуто, что книга должна понравиться любителям Маркеса, Кастанеды, Кортасара, а мне вот в ней послышались отголоски Стругацких времён "Града обречённого", Азарова, Айтматова - чего-то гоаздо более близкого к нам, чем великие латиноамериканцы. Надо отметить, что автор мастерски владеет стилистикой, и его хулиганистый подросток говорит совершенно по-другому, чем бабушка, работавшая в Русском музее, а сященники ведут себя не так, как лавочники с ташкентского базара, и это соответственно же описано. У этой книги один недостаток: к персонажу очень быстро привязываешься, а тут рассказ уже кончился, и на тебя сваливается уже другая история.

...в голове творилась, однако, полная заратустра...

И отдельно о титульном рассказе. Если бы это был роман, его экранизация должна была бы быть неимоверно пронзительной и умной, настолько он легко представляется визуально. Из рассказа, конечно, полноценный фильм не выжмешь(((, так что вряд ли такой фильм появится. Но идея о специальном интернате для деток, воскрешённых и выращенных из эмбрионов, удалённых во время абортов, и при этом одарённых гораздо больше, чем простые дети...Благодатная почва и для киношников, если вдруг они обратят внимание, и для самого автора, если он надумает произведение развить. Жалко только, эти дети долго не живут...

Стране не нужны отклонения, не нужны, извините, гении...

А тут мне один солдатенок говорит: а про трех волхвов знаешь? А я не знал такой сказки, но говорю: «Знаю!» И давай врать, да так ловко, сам себя заслушался…

"Поклонение волхвов" — удивительная во всех смыслах книга, с которой я провела целый месяц, но и этого было мало. Книга, которая то неотрывно притягивала к себе, то заставляла пробираться через умственные хитросплетения и витиеватый текст. Книга, которая наполняла меня смыслом, а иногда оставляла с ощущением собственной безграмотности и полного непонимания. Сухбат Афлатуни написал удивительный текст, в котором сплетаются знания разных сфер, любовь к архитектуре, библейские смыслы и история семьи Триярских, неразрывно связанная с авторской интерпретацией судьбы вифлеемской звезды.

Книга поделена на три части, каждая из которых названа именем волхва: Гаспар (архитектор), Мельхиор (живописец) и Балтасар (музыкант) и, конечно, рассказывает про членов семьи Триярских, царскую судьбу и то, как на пути их жизни вновь и вновь встречается одна из звезд, дарующих дар власти, дар слова или дар врачевания. На самом деле, при делении на части чувствуется не только смена главного героя, но и манера повествования, встречающиеся вставки на разных иностранных языках от части к части. Даже словесные обороты меняются. Например, в первой части, повествующей о самом молодом волхве Гаспаре, все имена использованы в уменьшительно ласкательном виде (Николенька, Варенька), а также исключительно "маменька" и "папенька". Ко второй части мы переходим к уверенному Николаю (даже когда главы вновь отсылают нас в его прошлое), матери и отцу. И такие мелкие детали дополнительно обыгрывают атмосферу.

В принципе отдельно хочется отметить авторский слог, который потрясающий. Все предложения построены удивительным образом, видно, что автор прекрасно владеет словом. Однако размер тут пошел не на пользу и к концу (а иногда и на протяжении всей книги) я уставала от такого словесного кружева. Особенно на тех моментах, когда герои пускаются на рассуждения по незнакомым мне темам или автор применяет особые приемы (чуть ниже) и помимо анализа происходящего приходится дополнительно продираться через авторский слог.

Иногда приходила мысль, что Ордынск был выдуман: напрасно он, уже взрослый, будет искать его на географической карте империи. Напрасно будет водить пальцем по ее рельефам и впадинам. Исчез, растворился Ордынск среди зеленых низменностей, желтоватых предгорий и коричневых вершин, опушенных ледниками. Широка империя родная! И Ордынск-городок исчез на тебе, закатился, как горошина за шкаф, и теперь одним только паукам известно, где он пылится, прежде чем рассыпаться в небытие. что пауки? Что им до какого-то Ордынска? Плетут и плетут себе паутину.

Книга не подходит для быстрого чтения, ее нужно изучать, анализировать, проникать за каждое сказанное слово. Признаю честно, я не всегда понимала написанное и приходилось возвращаться на начало. Иногда мне просто не хватало знаний, в чем тоже не стыдно признаться. Например, как глава из второй части, посвященная раскрытию жизни Николая в плену, нареченного уже Гаспаром.

Раб пошевелил затекшими пальцами. Медленно, медленно прорастала в нем, как болезнь, сквозь звук ветра и дыхание его музыка.
Пять ладов-макамов из двенадцати.
Макамат ушшак, Солнце в башне Овна. Гаспар рождается в десятом климате, где властвует северный ветер, солнце в летние дни не заходит и похоже на перезрелый плод хурмы, люди там с белой кожей, характер холодный и влажный, мужчины не бреют головы, не обрезывают крайней плоти и любят разные приспособления, а женщины оголяют себя и мало едят. Как и положено младенцам десятого климата, его опускают в воду и поют над ним молитву в макамате ушшак, рядом стоят его родители с поднятыми руками, на траве резвится овен, на яшмовом столбе вьет гнездо голубка. Солнце в башне Овна, макамат ушшак.

Надеюсь, что я не одна не поняла, о чем тут речь. Однако, благо мы живем в современном мире, в интернете я нашла целую статью, описывающую роль музыки в "Поклонениях волхвов". И речь шла о том, что в основе музыки восточного мира (а события книги происходят в Ташкенте) лежит уникальная форма под названием макамат. Мелодии макамата передают самые глубокие переживания человека и связаны с идеей пути, духовного восхождения, жизненного цикла (круга). В тексте мы встретим 5 макаматов, отсылающих к разным жизненным путям Николеньки. Зная это и вспоминая всю первую часть "Гаспар", одна эта глава раскрывается абсолютно в другом ключе. Я не стану загружать вас подробностями, но это удивительнейший инструмент, который позволяет с другой стороны раскрыть историю.

В тексте были главы, написанные полностью без пунктуации, и рассказывающие важную историю одного героя. Они тоже читаются тяжело, но при этом словно полностью погружаешься в другую вселенную, вчитываешься в текст и по-другому раскрываешь смыслы.

Я осознанно не говорю тут о сюжете или о героях, потому что раскрытие одного неотвязно от другого, судьбы переплетаются и даже жизни прошлых героев всплывают и влияют на нынешних. Однако, да, не смотря на всю мою любовь к первой части, интерес ко второй, третью часть я воспринимаю тяжело. Мне не понравился ни смысл, ни магический реализм или что тут вплели, ни герои. То ли я уже устала, то ли устал автор.

Ни секрет, что героев тут много, как никак тут обширная география (Россия, Ташкент, Япония) и временной период. Но почему-то именно судьба героев из первой части меня затронула больше всего. Чего только стоит похищение Левушки его отвратительным отцом. Сцена, показывающая насколько дети привязаны к родителям, даже если тем абсолютно на них наплевать.

Потом они мчались по улицам, Левушка был счастлив, но мерз, Алексей Карлович отогревал его остатками рома, и Левушка говорил, что ром «куксается». Это Маринелли помнил, потом стал помнить хуже, обрывками. Помнил, что кружили по городу, и он все обещал Левушке «веселое место», совершенно не представляя, в какое веселое место можно отвезти его ночью, да еще под Рождество.

Варенька и Николенька — брат с сестрой, чьи жизни трагическим образом закрутило веретено судьбы. Их борьба, противостояние этому миру, собственные методы и взгляды на справедливость, все это заставляло меня с упоением читать про их злоключения. Любимые персонажи всех трех частей. А вообще, если еще немного раскрыть эту тему, то часть героев добавлялись словно просто ради количества. Их с каждой частью становилось все больше, а роль казалась все меньше, пока не снизилась до простого забивания сюжета.

Подводя итог, хочу сказать, что книга оставила неизгладимые впечатления. Я не жалею времени, потраченного на нее, даже наоборот, хотелось получить еще больше, чтобы разобраться с каждым написанным словом. Не знаю, чем меня так околдовал Сухбат Афлатуни, но в его тексте мне хотелось утонуть. Жаль, что третья часть ушла в полный абсурд. Если бы не она, то книгу можно было бы смело ставить на равне с великими (на моей личной полке уж точно). А так, просто книга, достойная вашего внимания, даже хотя бы для того, чтобы сложить свое собственное мнение о ней.

С наступающим Новым годом!
Какую массу пожеланий, надежд и ожиданий заключает в себе это новогоднее приветствие. Строго говоря, ничего нового не бывает, завтрашний день будет удивительно похож на сегодняшний, и 1 января на 31 декабря. Но людской муравейник всегда чем-то бывает встревожен, движется, спешит, торопится, куда и зачем – никто толком сказать не может. А ведь все суета и безсмысленное течение воды: и эти новогодние пожелания счастья, и эти торжественные речи, и эти безпочвенные восторги людей перед неизвестным будущим. А между тем кругом тишь и молчание, напоминающее жуткую мертвую тишину кладбища. Что-то пошлет Новый год?

В отличие от истомлённого ожиданием «Дождя в Париже» Романа Сенчина, «Рай Земной» Евгения Абдуллаева (он же - Сухбат Афлатуни) был взят с библиотечного стеллажа на авось (что-то я такое про него слышала).
Сначала, с трепетом предвосхищения - Сенчин.
…..Разочарование. Почему-то не горькое.. Стали понятны слова Льва Данилкина на обороте книги о том, что «У Сенчина фантастический слух на всякого рода пошлость - языковую, политическую, бытовую..»
Утешение одно: эта книга не стоила мне ни цента. Не поддалась таки в своё время соблазну купить её.
Может, надо было начать с «Ёлтышевых»?
«Дождь в Париже»… Какая ж всё-таки пропасть между названием и содержанием!!!

У Сухбата Афлатуни, к слову, тоже есть книга со словом «Дождь» в названии. И в «Рае земном» «сквозь дождь слышатся слова Карла Семёновича», «Дождь покрывает холодным глянцем мостовую».
Литература – это ведь далеко не только «О чём?», но прежде всего «Как?»
Послушайте.
«Из крана крупными слезами капает по немытой посуде.
Поле закутано тьмой, в редких фонарях, несущих равнодушную ночную службу.
Плюша видит, как легонько шевелится и дышит на нём земля. Как подымает себя в тёмных, невидных местах, расходясь трещинами. Как заполняются трещины рыжеватой жижей. Как свихнувшийся воробышек-врубель просыпается и вертит клювом. Как поднимается в ночной воздух ворон-крук, вспугнутый потянувшим от земли беспокойством.
Ходит по земле козлоногий пан, на свирели играет, голубой глазок слезится».
Или вот, про Плюшу:
«В тихом омуте черти водятся» - услышала она о себе случайно. Вспомнились черти из альбома Босха с зелёными пупырчатыми животами. Заперлась в туалете, растирала слёзы. Они думают, что она кто? Вечером нагрубила мамусе, потом мучилась этим.
Научилась есть рыбу.
Связала Карлу Семёновичу ещё две салфетки. Дипломную работу она будет писать у него, у кого же ещё?
Хотела взять что-то польское, но профессор, пройдясь вдоль книжных полок, величественно помотал головой: «Не надо…»
Согласна с LiveLib: «Удовольствие запредельное буквально от каждой строчки»
А какие образы! (Пишу «образы», а на самом деле не образы вовсе, а люди, я теперь их знаю).
«Ясновельможная пани Плюша»… Полина Круковская…Полюшка и… Поле… То самое поле, куда выходят окна Плюшиной пятиэтажки. Пока жива Плюша, живы и они, каждый из тех, кто был расстрелян здесь когда-то. После прочтения этой книги я подумала о том, что человек умирает навсегда тогда, когда никто, ни единый человек больше о нём не помнит…
В самом начале книги, покоробили меня: «квартирка», «обувка», «мелочушка». Насмехается, значит, Суфлатуни над Плюшей. А она и вправду забавная, сущее дитя.
А вот жёлудёвые и восковые бусики маленькой Плюши, которые мамуся терпеливо носила только дома, «на работе если наденет, в подъезде быстро снимет и в сумочку. Плюша её за этим обманом застигла». А через много лет бусики эти Плюша нашла, и «одни на мамусю надела, когда та уже говорить не могла и сопротивляться. В этих бусах её и отпели».
«Неясная, и не вельможная совсем пани Натали» - полная Плюше противоположность: золотые руки и большая душа, «никто её не оберегал, и сама она себя ни от чего не оберегала». Вихрем ворвалась в стоячую Плюшину жизнь, спасла её от «глубокого одиночества».
«Смех у Натали был такой сочный, что и Плюша начинала похихикивать». Чувствуете? У каждого человека в этом романе – своё неповторимое звучание. Но, удивительным образом, складывает Сухбат Афлатуни единое, законченное произведение. Даже, не вписывающийся, «из другой оперы» Максим, вносит только лёгкое колебание, не нарушая единой композиции.
Вам никогда не казалось, что своего любимого литературного героя вы понимаете гораздо больше, чем, скажем своего брата или сестру или мать? К нему мы милосерднее. Мы видим самое его нутро, а не наше толкование его отражения в неких поступках.
Кстати, тема отражения – одна, на мой взгляд, из самых задевающих в романе. И с Фомой, я бы, пожалуй, поспорила. Вот он пишет, что «Всякий грех имеет в себе удовольствие»...
Есть о чём поговорить-поспорить.
И опять, после одной из ставших любимыми книги «Мойры» - польская тема. Я ведь, наполовину Белоруска. Но Белорусского языка не знаю. Польский же, манит меня … и отчего-то вызывает озноб.
«Или польский, на котором говорил змей, был польским смерти и льда, и отличался от их польского, тёплого, как недавно вынутый из духовки яблочный пирог».
«Рай Земной» - это, действительно, «Большая книга». Именно такой представляется мне настоящая Литература.

Это конечно никакой не роман, а вполне даже неплохой, тем не менее, сборник рассказов-историй... авторских и полуавторских интерпретаций фрагментов или кратких пересказов жизни (житий) некоторых святых и около-святых, начиная с самого начала христианства и до около-наших дней (непонятное же начало первого рассказа и не менее непонятное продолжение его в последнем не может быть оправданием назвать сей текст романом)...
По какому принципу отбирались описываемые персонажи - я не уловил (объективно - подобранные герои и их истории достаточно хаотичны, хотя вполне может быть, что какой-то "обще-концептуальный" сквозной стержень в процессе формирования текста в голове автора и присутствовал), но рассказанные истории (сами по себе) почти все интересны и чувствуется, что автор достаточно глубоко погрузился в тему и очень даже неплохо разбирается религиозной проблематике и философии.
И да, если мы, как и герои этой книги живем (а они - жили), пока ещё в эре рыб, это ещё не значит наверно, что всех нас можно назвать по этой причине рыбами, а конкретно весьма даже достойных персонажей самого этого фолианта, к тому же и Великими рыбами... впрочем, "хозяин - барин" конечно же... и своим фантазиям, и своим словам...

Выходит, он доверил свою жизнь в руки сразу двух женщин? И одна-то женщина уже означает большой риск, но чтобы две - это граничит с самоубийством

Агата Кристи "Рождество Эркюля Пуаро"

С интересом слежу за творчеством Сухбата Афлатуни, что-то, несомненно, в его творчестве точно есть, надо только научиться настраиваться и принимать его прозу.

Что после прочтения двух книг мне увиделось? Да, автор по жанровости тяготеет к творчеству Дины Рубиной, пробует похожий слог, продумывает и излагает на бумаге похожие необычные человеческие судьбы, укрывает их необычной психологической аурой, выдает на суд необычные поступки людей, показывая, что не могли эти судьбы развиваться как-то иначе. Судьба все равно предназначена и у каждого есть свой, особый рай земной, но ощутить его и постичь, оказывается, совершенно непросто.

Вот именно так дела обстоят и в этом романе. в отличие от прочитанного мною ранее "Поклонения волхвов" автор здесь раскрывает судьбы двух женщин в советское временную эпоху и в настоящем. Все бы ничего, но кроме двух необычных героинь, соседок Плюши и Натали в романе существует еще два главных формальных героев - религии как таковой в столкновении ее различных мировоззрений и польской самоидентичности. Если в первом моменте автор хорошо преуспел с позиции простых людей - обывателей, то по второму вопросу автор меня не убедил.

Все же я вырос рядом с польской культурой и бытом. В сибирском детстве мы учились вместе с детьми из польской деревни. Позже, в десяти километрах от нас был польский город и постоянное общение с поляками, поездки через границу, постоянное слушание польского радио, а позже и полноценное изучение мною польского языка, чтение книг, просмотр фильмов, слушание аудиокниг и постоянные поездки через Польшу из Германии в Беларусь и обратно уже сформировали во мне стабильную картинку о польской душе. Автор же представил мне другой взгляд на польское меньшинство внутри большой советской страны. Нет, не докрутил он тут по данному вопросу.

Что касается самых главных героинь - да, тут автору все удалось, красивые смачные характеры, совершенно необычные в своей обычности проживания своих жизней (о как с двойной тавтологией завернул, сам удивился). И только к концу этого "прожигания" каждый увидел в итоге свой рай земной, свою отдушину, а мы, читатели, находяться в глубине преломлений характеров этих женщин понимали, что вывод, показываемый автором, реально неизбежен. Вот еще бы мне понравилась хотя бы одна из этих двух красавиц, но характеры Плюши и Натали были мне лично чужими, потому и я не смог читать о их судьбе с большим вдохновением. Мне помог дойти до финиша Игорь Князев, филигранно описавший неожиданные повороты судеб, предлагаемые автором.

Ну, а в конце, как обычно Цитата сегодняшнего дня:

Мир после грехопадения превратился в огромную зеркальную комнату. Бог, он же Добро, творит. Зло не способно к творчеству, оно только отражает. Один грех отражает другой, третий, четвертый. Иногда грех отражает добро, но всякое отражение – всего лишь отражение; отраженное добро выходит несовершеннее, сомнительнее. А следующее отражение – еще более отдаленное от добра, от творчества и от любви, которая есть добро производящее, рождающее.

Не соглашайтесь принимать отраженное добро!

Ты помнишь, плыли в вышине-е, и вдруг погасли две звезды...

Из репертуара Льва Лещенко

Только один роман автора прочитал, и понял, что предлагаемая писателем проза меня привлекает, и к его работам я точно вернусь. Вот такое осталось ощущение после прочтения романа "Поклонения волхвов". Сложно воспринимаемая историческая проза на границе с притчей. После него был еще "Рай земной", начитанный самим Игорем Князевым, а это уже показатель качества литературы. И теперь состоялась третья встреча - через "Муравьиного царя".

Вот, в точку сформулировала свою мысль редактор этой черной серии "Рипол Классик" Юлия Качалкина

«Муравьиный царь» создавался во многом в тени главного романа Сухбата Афлатуни – «Поклонение волхвов». И если «Поклонение волхвов» ветвистое эпическое полотно, завораживающее и пленяющее самим стилем письма, то «Муравьиный царь» – нервное, искреннее постмодернистское произведение о...

Вот именно, "создавался в тени". Именно такое ощущение у меня было при чтении - нервное, одно из... Тут нет одной большой четкой канвы, единой идеи. Хотя нет, если бы было именно так, я поставил бы оценку еще ниже. Все же есть кое-что, что поставило для меня "Царя" в один ряд с "Поклонением".

Две истории, где главным моментом является отношение к смерти, к тому, что рано или поздно происходит с каждым из нас. Автор нас завел в два временных пласта и рассказал таким образом две совершенно разные истории, почти противоположного толка, как сюжетно, так и стилистически. Объединяются истории только одним сквозным героем (собственно говоря, "царем"), который в первой части романа совсем не является главным.

Если вторая часть увлекательная по фантазиям автора, звучит, как сказочно-притчевая, со своим "лукоморьем", чудным людьми по имени "Никто", языческим "Кола-Богом", и бессмертным царством геронтов, то первая часть обыденно-мэйнстримовая, где мы видим главную героиню, сделавшую в своей жизни один необдуманный шаг, а теперь жалеет целую огромную жизнь. Стилистика совершенно разная, потому я не смог воспринимать эти части как одно цельное произведение. Название отлично подходит во второй части, но как же связать с первой?

...обрушилась крыша бассейна старт сколько людей находилось в тот момент в здании установить очень сложно спасатели представители городской администрации пресса все называют разные цифры на место прибыли более ста спасателей спасатели используют гидравлические кусачки бензорезы отбойные молотки и другие средства малой механизации...

Вот вам и драма, большая, общечеловеческая, а наша героиня же проектировала этот бассейн, и как жить ей после такого события. Вы бы смогли? Я точно нет.

Получился ли целостный взгляд на роман? Несомненно! Через смешение стилей и описание разных подходов к смерти автору удалось притянуть меня как читателя на предложенную тему. Читаешь, не соглашаешься с автором и в голове строишь свое суждение о конкретно своей прожитой жизни и жизненной судьбе вообще. Вот она цель такого постмодерна - достигнута. Высшего накала достигают твои мысли в конце, читая финальные строки произведения, что же случится с Михалычем, неужели правда?..

Для меня роман оказался прямым продолжением только что прочитанных "Петровы в гриппе и вокруг него" и "Убить Бобрыкина" - как-то прямо в масть получилось. И везде проглядывается философия через частную трагедию героев. Способы достижения цели разные, а результат влияния на читателя одинаков.

P.S. Образ Лены в первой части получился! Хочется писателя поздравить, и так рубленно, мазками, через флэшбэки из прошлого. По такому небольшому объему произведение такое удается не каждому, тем более, что мужчина пишет о женщине. Полбалла ставлю в плюс!

И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары,
И ослики в сбруе, один малорослей
Лругого, шажками спускались с горы

Преимущество литературы перед прочими видами творчества в том, что тексту не нужны специальные условия для демонстрации. Магия театра требует схождения в одной точке свободного вечера, особого настроя, финансовой возможности приобрести билет, наконец. С кино проще,но обстоятельства и тут играют роль: пандемия, росчерк властного пера, и целый вид искусства лишен условий нормального существования (дома с компа суррогат). Остаются живопись, музыка и литература: первой в идеале нужен режим погружения, картинка на мониторе дает самое общее представление об оригинале. Музыке и книге одиночного режима достаточно, хотя первая ориентирована на одновременное восприятие многими. Текст изначально задуман как разговор один на один, ему никто, кроме читателя, не нужен.

Обстоятельства приводят читателя к его тексту, как этот август привел к "Поклонению волхвов" меня, и неважно, как давно книга написана, она приходит к тебе в том виде, в каком встретит самого могущественного и богатого человека, и последнего нищего; сегодня, через год, через сто лет. Этому роману пять лет, вероятно, в год выхода не прошел незамеченным критикой и серьезным читателем, но я в то время современной русской литературы читала мало.

Русской? Как-то не по-русски звучит Сухбат Афлатуни. Это псевдоним, впрочем, настоящее имя узбекского писателя Евгений Абдуллаев тоже не самое славянское. Что с того, когда в человека положено такое чувство языка и умение с ним обращаться, какое одному из тысячи дается? Я уже знала Афлатуни как замечательного стилиста, когда бралась за "Поклонение волхвов", его четвертый для себя по счету роман. И все же оказалась не готова к дивной чистоты русскому, приводящему на память "Число Зверя" Мережковского, с каким встретилась в начале книги.

Почему именно эту вещь? Ну, может быть потому, что события первой части романа своего рода продолжение линии "26 декабря", перекликающееся с ним сюжетно и стилистически: царствование того же императора, но четверть века спустя; политический процесс группы вольнодумцев, некоторым казнь заменяют альтернативным наказанием. Молодой архитектор Николай Триярский, большой поклонник неоклассического стиля, считает нарочитую русопятость храма Христа Спасителя, любимого детища Николая I, вульгарной, о чем неосмотрительно высказывается на встрече петрашевцев. Тем подписывая себе приговор.

Нет, не смертный. Сестра Варя, всю жизнь бывшая самым его близким человеком и добрым ангелом, приезжает в столицу хлопотать за Николеньку, письмо ее чудом попадает пред высочайшие очи, аудиенция заканчивается, как бы поделикатнее - так, как во все времена облеченные властью мужчины поступали с зависимыми от них женщинами, и помилование даже обещано (обещать, не значит исполнить). Когда любимому братцу объявят приговор, пожизненную ссылку в киргизские степи, молодая женщина сляжет в нервической горячке, а во время ее беспомощности мот, выжига и плут супруг выкрадет их общего сына Лёвушку.

И не только выкрадет, но проиграет в карты. К-как? Чудовищно, да. И это будет одна из основных тем романа, достоевская слеза ребенка, свидригайловщина и банька с пауками. Куда уж русскому постмодерну от ФМ? Будет здесь и обращение ко Льву Николаичу, с его несчастливыми по-своему семьями, и к Александру Сергеичу с Капитанской дочкой, и к Михаилу Юрьевичу с темой ссылки на имперскую окраину. Но лейтмотивом все-таки Достоевский, потому что, вы ж понимаете, когда тема Рождества в заглавии, речь пойдет о преследуемом гонимом детстве с рядом чудесных спасений, не отменяющих травм. Оттого читать иногда физически больно.

Нет-нет, ни в коем случае не чернуха. Чрезвычайно закрученный авантюрный сюжет, безупречная достоверность мотивации, психологическая сложность при тщательной отделке. Пожалуй, самое близкое в современной литературе произведение к другому рождественскому роману, я о "Докторе Живаго" тоже книга немыслимых совпадений, оканчивающихся невстречами. Ну а вообще, о чем? Думаю, большого греха не будет, если скажу, что в основе апокриф евангельской легенды о поклонении волхвов.

Помните, Бальтазар, Мельхиор, Гаспар, три царя астролога, независимо друг от друга предсказали рождение иудейского царя и пустились в странствие, дабы принести ему в дар золото, мирро, ладан. В концепции романа дары волхвов - три кусочка рождественской звезды, каждый дает обладателю особый дар; красноречия, власти, целительства. Волею судеб хранителями становятся потомки рода Триерских, чье фамильное древо диковинным образом переплетется с родом последних русских императоров. Вы поняли, челобитная императору не осталась для Вари без последствий.

Гаспар архитектор, Николай. Мельхиор его внучатый племянник, отец Кирилл, окормляющий паству в знойном азиатском городе, в прошлом художник. Время действия - канун Первой Мировой. Бальтазар - его сын композитор Николай Кириллович, ученик Шостаковича, пишущий авангардную музыку, от понимания которой начало семидесятых в Советском Союзе далеко как мы с вами от планеты Сатурн. И добро бы просто не понимали, но запрещают и травят. Потому, когда приглашают в город детства Дуркент на должность руководителя музыкального театра - что тут думать, прыгать надо.

Обещать, не значит исполнить, помните? Но здесь все сойдется. Он сделает это, напишет и исполнит свою гениальную симфонию, которая спасет мир от ядерной катастрофы. Исцелит универсум, отдаст свою звезду. Нет, не кажется, что накидала тут прямо-таки лютых спойлеров, испортив потенциальным читателям удовольствие от чтения. Всего лишь мой вариант интерпретации, а хорошему читателю ничто не помешает насладиться отменным текстом. Этот превосходен.

Человечество он делил на волхвов и пастухов. У волхвов есть знание, но нет веры. Поэтому отец Кирилл разделил свою книгу на две части: «Поклонение волхвов» и «Поклонение пастухов». И в каждой писал о том, как им следует подготовить себя к Рождеству.