© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Переводчик Дарья Андреева

Поэтика изгнания: Бразилия Стефана Цвейга
Е. Н. Васина

Даже в бездне ужаса, из которой мы выбираемся ощупью, впотьмах, с растерянной и измученной душой, я снова и снова поднимаю глаза к тем звездам, которые светили над моим детством, и утешаюсь унаследованной от предков верой, что этот кошмар когда-нибудь окажется лишь сбоем в вечном движении Вперед и Вперед^[1].

Стефан Цвейг

История отношений Стефана Цвейга с Бразилией парадоксальна и полна контрастов: страна, которая приютила его в изгнании, стала местом трагического финала. Впервые оказавшись здесь в 1936 году, он словно заново открыл мир – радость жизни, буквально разлитая в воздухе, человеческое радушие и сердечность, великолепная тропическая природа, от которой трудно отвести взгляд. Цвейг мог бы повторить за Америго Веспуччи: если земной рай существует, он где-то здесь. Но именно здесь, в Петрополисе, 22 февраля 1942 года, в разгар карнавала, этого праздника торжества и обновления жизни, писатель тщательно спланирует и совершит самоубийство, навсегда связав свой трагический уход с так горячо любимой им Бразилией – как будто свет обретенного им рая не смог разогнать тьму европейской катастрофы.

Бразильская история Цвейга началась за четыре года до первого визита – с письма владельца издательства «Гуанабара» Абрама Когана 11 июня 1932 года. К этому времени книги Цвейга уже пользуются огромным успехом в Бразилии и молниеносно расходятся в «пиратских» изданиях небольших местных типографий. Узнав об этом, писатель в том же 1932-м передает авторские права «Гуанабаре». Коган становится не только его издателем, но и проводником: помогает выстраивать связи, открывает двери, знакомит со страной, которая будет для Цвейга новым убежищем.

Когда в 1936 году по приглашению Министерства иностранных дел Бразилии Цвейг впервые ступил на бразильскую землю, витрины книжных магазинов уже предлагали около тридцати его произведений, а на лекции приходили тысячи людей. Контраст с Европой был разительным. Там его книги дважды сжигали нацисты в рамках «акции против негерманского духа», в 1933 году в Берлине, а затем в Австрии в 1938-м, после аншлюса – присоединения родины Цвейга к Третьему рейху Гитлера.

Девять дней в Рио превратились в марафон переполненных залов: Бразильская академия литературы, Национальный институт музыки, Министерство иностранных дел – слушатели стояли у стен. Это был триумф. И давно забытое чувство радости от ощущения своей нужности читателям. После Рио была поездка в Сан-Паулу; затем – в Буэнос-Айрес, где писатель представлял Австрию на Международном конгрессе ПЕН-клуба. Цвейг искал не только новое убежище, но и смысл; Бразилия отвечала ему признанием и вниманием – в шуме залов он снова слышал собственный голос. Поэтому его история здесь – не просто глава биографии, а универсальная драма о том, как надежда и отчаяние идут рядом, пока не решится, кто окажется сильнее.

В четверг, 27 августа 1936 года, перед огромной аудиторией, собравшейся в Национальном институте музыки в Рио-де-Жанейро, Стефан Цвейг прочитал одну из самых важных лекций, раскрывавших суть его мировоззрения. В этом выступлении – под недвусмысленным названием «Духовное единство мира» – писатель, в частности, говорил: «У каждого из нас есть бесконечное множество миссий, которые мы должны выполнять в тишине. Мы должны воздерживаться от любых слов, способных усугубить недоверие между людьми и народами; и, напротив, мы обязаны использовать любой случай, чтобы по достоинству оценить достижения других рас, народов или наций. <…> Собственным примером мы, старшие, должны показать, что свободное восхищение чужими ценностями не ослабляет внутреннюю силу души, а, напротив, укрепляет ее; и только те, кто умеет обновлять свой идеализм и свой энтузиазм, обретают духовное омоложение»^[2]. «Свободное восхищение чужими ценностями» станет для Цвейга определяющим в его видении и восприятии Бразилии.

После короткого визита в Рио-де-Жанейро в конце августа – начале сентября 1936 года Стефан Цвейг создал серию из девяти миниатюр. Написанные уже по возвращении в Англию (писатель жил там с 1935 года), они сначала вышли в октябре—ноябре 1936-го в немецкоязычной газете Pester Lloyd, издававшейся в Венгрии. Год спустя венский издатель объединил эти тексты, сопроводив их названием «Небольшое путешествие в Бразилию», с несколькими другими работами писателя в сборник «Встречи с людьми, книгами и городами».

Узнав об эссе о Бразилии, Абрам Коган запросил разрешение перевести и напечатать его в своем издательстве, но Цвейг ответил вежливым отказом: Бразилия так захватила его, что он хотел вернуться, увидеть страну ближе и превратить заметки в полноценный очерк. В июне 1937 года он писал Когану: «Уважаемый господин Коган, если это будет возможно, я приеду в Бразилию в следующем году на длительный срок, чтобы получить более точное представление о вашей прекрасной стране, и я намерен написать о своем путешествии»^[3]. Однако возвращение в Бразилию не было таким скорым, как планировалось. Во введении к книге «Бразилия. Страна будущего» Цвейг признается: «В 1938-м пала Австрия, и все снова медлили, дожидаясь более спокойных времен. Потом, в 1939-м, пришла очередь Чехословакии, затем разразилась война в Польше, а дальше – общеевропейская самоубийственная война всех против всех. Мое желание хоть ненадолго вырваться из рушащейся действительности в ту, где жизнь течет мирно и созидательно, становилось всё сильнее; и вот наконец я снова приехал в эту страну, подготовившись лучше и тщательнее,– в надежде, что теперь смогу набросать какой-никакой ее портрет»^[4].

Цвейг возвращается в Бразилию в августе 1940 года и остается здесь почти на шесть месяцев, путешествуя по всей стране и собирая материал для новой книги. Но Бразилия, встретившая писателя с таким восторгом и радушием четырьмя годами ранее, за это время значительно изменилась. После неудачной попытки переворота 1938 года начинается эпоха «Нового государства» Жетулиу Варгаса: оппозиционные партии запрещены, цензура ужесточена, выстроен централизованный репрессивный аппарат, а политические симпатии власти явно склоняются к режимам Гитлера и Муссолини. Поэтому второй приезд писателя встречен уже не единодушным восторгом. Пресса упрекает Цвейга в нежелании открыто осуждать и нацистскую Германию, и правую диктатуру Варгаса. Он осторожен: став после аншлюса апатридом, то есть человеком без гражданства, писатель надеется на постоянную бразильскую визу – право на передышку и работу. И всё же на фоне европейского кошмара Бразилия времен «Нового государства» видится ему островом доброжелательности и терпимости. Бразильский журналист и один из лучших биографов Цвейга Алберту Динес, автор книги «Смерть в раю. Трагедия Стефана Цвейга», сформулирует жестко и точно: в своей «Бразилии» Цвейг «создавал рай в аду „Нового государства“»^[5]. Контраст, который многое объясняет – и в этом тексте, и в судьбе писателя.

Цвейг завершает «Бразилию» в январе 1941 года – уже в Нью-Йорке. И в самый разгар Второй мировой войны она выходит на шести языках: в августе-сентябре 1941-го были опубликованы бразильское и американское издания, а в конце того же года – немецкое, шведское и португальское. В начале 1942 года вышли французское и испанское издания. Так родилась книга, которая, пожалуй, сделала для формирования образа Бразилии в мире больше, чем многие фундаментальные исследования и исторические труды. Конечно же, это субъективное повествование о той стране, в которой австрийский писатель увидел альтернативу Европе, погруженной в страшную человеконенавистническую бойню. Но до сих пор, спустя более чем восемьдесят лет после публикации книги, голос Цвейга – ясный, увлекающий – продолжает задавать тон разговорам о Бразилии у тех, кто приезжает сюда из Старого Света, и, признаюсь, звучит в той же тональности, что и мои личные впечатления об этой стране.

«И вот раздается шорох шасси: ты наконец на земле – на самой прекрасной земле мира». Писатель начинает свое бразильское путешествие с Рио-де-Жанейро – и лучшего начала не придумать. И Цвейг – не первый и не последний, кого этот город сразу же ошеломляет и влюбляет в себя: «И вот мы прибыли в Рио – одно из самых мощных впечатлений, выпавших на мою долю. Я был очарован и вместе с тем потрясен». Цвейг снова и снова будет возвращаться к мысли о невозможности описать увиденное: «Слова тут бессильны, фотографии тоже – так многолик, необозрим и неисчерпаем здешний ландшафт». И еще: «Тот, кто хоть однажды видел Рио, не станет со мной спорить: краше города нет на Земле, и нет города непостижимее и необъятнее. Познать его в полной мере невозможно». Остается лишь признать: «Этот город чарует всегда. Чем дольше его знаешь, тем больше любишь».

Божественно красивый пейзаж Рио как метафора первозданной – райской – гармонии мира становится лейтмотивом книги, ее камертоном: она задает интонацию всему, что автор увидит в стране, – союзу моря и гор, города и тропиков, щедрой красоте тропической природы. И не случайно, что «гармония» – это одно из ключевых слов в описании Бразилии. Цвейг видит продолжение гармонии райской природы и в самой жизни, когда «ничто не сочетается – и всё же находится в какой-то непостижимой гармонии», и «в несравненном искусстве [бразильцев] гармонично разрешать любые противоречия».

Конечно же, Цвейг смотрит на Бразилию глазами европейца в изгнании, человека, которого в первую очередь привлекает новое, непохожее на всё то, что он знал раньше и в чем горько разочаровался. Бразилия у него – это «совершенно новый тип цивилизации», лаборатория синтеза, где, как в огромном тигле, происходит не разделение, а смешение различных рас и культур. Писатель не раз возвращается к размышлениям о том, что «якобы пагубный принцип смешения, этот кошмар, „прегрешение против крови“, которым одержимы наши расовые теоретики, здесь вполне осознанно положен в основу национальной культуры». Для того, чьи книги сжигали и кого лишили дома, «смешение» – не метафора, а этика будущего, в котором различие становится ресурсом, источником общей энергии и нового единения. Поэтому Цвейг особенно ценит то, что в Бразилии три человеческие расы, «отличающиеся даже цветом кожи, живут в полном согласии и, несмотря на различное происхождение, состязаются лишь в стремлении все различия преодолеть, чтобы как можно скорее и бесповоротнее стать бразильцами – новой, единой нацией».

Бразилия в книге Цвейга звучит подобно симфоническому оркестру, в котором голоса различных инструментов складываются в музыку совместной жизни. Спустя три десятилетия, в 1974 году, один из ведущих создателей латиноамериканского «магического реализма» Алехо Карпентьер в повести «Концерт барокко» предложит похожую метафору: барочный концерт как идеал и модель человеческого единения, создающего новую гармонию через сотворчество и синтез культурных традиций различных народов.