Каждый клоун носит на лице улыбку, котоую он украл у кого-то.

Представление начинается!

Арлекин

Космы грязного дыма и пыли висели под куполом цирка, пропуская сквозь себя лучи слепых, тупых прожекторов. Они не освещали – они вырывали из кромешной тьмы клочья реальности, и главным из этих клочьев был он. Арлекин. Застывшая в центре вселенской черноты марионетка с лицом, располосованным сажей и суриком.

Его мир сузился до липкого круга света. За его границей плескалось море тьмы, густое, дышащее, и в этой тьме шевелились слитные тени. Они ждали. Ждали хлеба и зрелищ. Ждали его унижения.

Шутовской колпак, потертый, въевшийся в кожу потом и гриммом, съехал набок, обнажив спутанные, сальные волосы. Они липли к вискам, и каждая капля пота, скатывающаяся по виску, была похожа на слезу. Но он не плакал. Он улыбался. Его нарисованный, неестественно алый рот был растянут в оскале, в гримасе, пародирующей веселье. А глаза… Боже, глаза. Под грубым, потрескавшимся слоем белил и кармина они были пусты. Два озера мертвой, стоячей воды, в которых утонуло все, что когда-то было душой.

– Смеяться будете! – выдохнул он, и его голос, обычно звенящий и пронзительный, сорвался в хриплый, старческий шепот, полный ржавых гвоздей и битого стекла.

В ответ – гробовая тишина. Давящая, физически осязаемая субстанция, в которой барабанная перепонка ловила лишь мерное жужжание мухи о раскаленную лампу и тяжелое, похмельное дыхание толпы. Потом – сдавленный, сиплый смешок. Еще один. И вот уже весь зал, этот единый, многоголовый зверь, заходился в кашлеобразном, утробном хохоте. Они не смеялись над шутками. Шуток не было. Они смеялись над ним. Над его немотой. Над его беспомощностью. Над тем, как жалко и нелепо он замер в центре своей личной Голгофы.

Пустая бутылка из-под дешевого пива, шлепнулась в опилки рядом с его стоптанным, засаленным ботинком, обдав нос запахом блевоты и перегара. Потом другая. Она угодила ему в плечо, тупым, коротким ударом, и он почувствовал, как по телу пробежала знакомая, почти сладостная волна боли. Кто-то швырнул горсть липкого, несъеденного попкорна. Желтые, маслянистые зерна, как личинки, застряли в складках его пестрого, выцветшего от пота и грязи костюма.

– Они не понимают, – прошептал Голос. Он был всегда. Он жил в самой сердцевине черепа, теплый, маслянистый, ласковый. – Они – черви. Слепые, глупые личинки, слишком примитивные, чтобы оценить твое искусство. Твое величие. Ты – Бог этого манежа. Ты – паук в центре паутины. Они должны рыдать от восторга. Они должны благоговеть. Они должны умирать к твоим ногам от одного твоего взгляда. А если нет…

Арлекин дернул головой, будто отмахиваясь от назойливой осы. Но Голос не умолкал. Он лился, как мед, заполняя все внутреннее пространство, вытесняя последние жалкие обрывки его собственного «я».

– А если нет… то они должны умереть. Просто и понятно. Это тоже искусство. Высшее искусство. Превратить хаос в тишину. Смех – в предсмертный хрип.

Его пальцы, длинные, костлявые, сходились на трости. Всего секунду назад он весело, по-дурацки подбрасывал ее в воздух, и бубенчики на ее набалдашнике звенели, как колокольчики ада. Дерево под пальцами было гладким, отполированным до зеркального блеска тысячами прикосновений, тысячами представлений. Оно было холодным и невероятно, уютно тяжелым. Настоящим.

– Эй, клоун, ты вообще шутить умеешь? Или только рожи корчить? – проорал кто-то с галерки, и его пьяный, сиплый крик был похож на лай больной собаки.

Арлекин медленно, с скрипом позвонков, повернул голову в сторону голоса. Его гримаса исказилась, макияж поплыл от пота, обнажая мертвенную, серую кожу под ней. Краска смешалась с влагой на лице, стекая багровыми и черными слезами.

– Покажи им. Покажи им настоящее шоу. То, ради которого они пришли. Они жаждут крови. Они жаждут ужаса. Они сами не знают, чего хотят. Дай им это. Сделай из них искусство.

Он шагнул вперед. Опилки похрустывали под подошвой. Шаг был тихим, но в его голове он прозвучал громом разрывающейся плоти.

Цирк "Фантазия". Жалкая, облезлая караванная шлюха, прибитая ветром к этому богом забытому городишку. Выцветшие афиши, пропитанные запахом нищеты и отчаяния. Запах жареной сахарной ваты, сладкий и тошнотворный, смешивался с едким, терпким духом конского навоза и человеческого пота. Но для этих убогих, для этих пустых скорлупок – и это было событие. Они приползли сюда, как тараканы на свет, жаждая халявного зрелища.

Его ждали больше всех. Шептались. Говорили, он не просто клоун. Говорили, он видит насквозь. Говорили, что после его выступлений люди уходили с холодком в груди, с содранной до мяса душой, с чувством, что за яростным калейдоскопом красок скрывалось нечто древнее, бесчеловечное, голодное.

И сегодня оно проголодалось.

Первая бутылка, та самая, что шлепнулась у его ног, отскочила и угодила ему в плечо. Тупо, безбожно. Арлекин даже не пошатнулся. Он просто перестал улыбаться. Его лицо стало чистым, пустым холстом. Он опустил трость, медленно, ритуально, как жрец, готовящий жертвенный нож. Бубенчики звякнули в последний раз и замерли.

– Эй, да он совсем обалдел! – захохотал толстый, краснорожий мужчина в первом ряду. Его живот трясся от смеха, а маленькие, свиные глазки блестели от садистского восторга. Крошки попкорна застревали в складках его жирного подбородка.

Арлекин взглянул на него. Взглянул своими мертвыми озерцами.

– Он первый. Сделай его шедевром.

Трость взвыла в спертом воздухе. Не свистнула – именно взвыла, описав короткую, смертоносную дугу. Удар пришелся в висок со звуком, который невозможно было спутать ни с чем: глухой, влажный щелчок, хруст ломающейся скорлупы, приглушенный плотной плотью.

И потом – кровь.

Ее было так много. Невероятно много. Она хлынула не струей, а фонтаном, горячим, алым, живым geyserом, брызнув на ослепительно белый воротник его костюма, на его лицо, на опилки, превращая их в липкую, багровую кашу. Запах ударил в ноздри – медный, сладковатый, дикий. Запах настоящего. Запах истины.

Толстый мужчина рухнул, как мешок с костями, даже не успев издать звука. Его голова откинулась под неестественным, невозможным углом, словно у тряпичной куклы, у которой оборвали все ниточки. Одна свиная глазка смотрела в потолок, в темноту, уже ничего не видя.

На секунду воцарилась тишина. Абсолютная, совершенная. Та, которую он так жаждал. Тишина потрясения, до краев наполненная пониманием того, что карлик-занавес между шоу и реальностью порван навсегда.

Потом первый крик. Нечеловеческий, животный, рвущий глотку и барабанные перепонки.

И ад сорвался с цепи.

Люди, обезумевшие от ужаса, бросились к выходам, давя, круша, раздирая друг друга. Дрессированный зверь в клетке за спиной Арлекина забился в истерике, ломая прутья. Где-то упала женщина, и по ее живому телу затоптались каблуками. Детский плач резал воздух, его тут же глушили взрослые вопли. Мир сузился до инстинкта – бежать, выжить, вырваться из этого шатра, который превратился в желудок гигантского хищника.

А Арлекин стоял в эпицентре этого ада. Непоколебимый столп в центре смерча. С тростью в руке, с которой медленно, густо стекала алая краска настоящего. Он смотрел, как они бегут. Как мечутся. Как его искусство, наконец, находит самый искренний, самый пронзительный отклик.

Вот так лучше, – прошептал Голос, и в его тоне была ласка любовника. Вот теперь они поняли. Теперь они оценили. Смотри, как они танцуют. Смотри, как они поют от ужаса. Это твой шедевр.

Он медленно, с наслаждением, вытер рукавом теплую, липкую кровь с лица, оставляя на белизне багровые размазанные полосы, новый, улучшенный грим. Потом глубоко, театрально поклонился пустеющему залу, этому морю опрокинутых стульев и потерянных вещей.

– Спасибо за внимание, дамы и господа! – его голос снова звенел, чистый, как колокольчик, звенящий над полем боя. – До новых встреч!

Где-то за кулисами, далеко-далеко, как на другом конце галактики, завыла сирена. Тупой, механический, запоздалый крик мира правил и законов.

Но представление уже закончилось. Занавес упал. И аплодисменты были оглушительными.