От автора

Эта история – о тьме. О той глубокой, вязкой тьме, которая иногда кажется единственно реальной. Она говорит о выборе, который никогда не был и не будет решением.

Я написал её не для того, чтобы романтизировать отчаяние, алкоголь или мысль о конце. Всё это в тексте – не руководство к действию, а симптомы болезни души. Это карта той ловушки, которую мы иногда строим для себя сами, принимая боль за глубину, а бегство – за свободу.

Если вы дочитаете до конца, вы увидите: смысл не в жесте с пистолетом, а в сигарете, найденной в пустой пачке. Не в том, чтобы сгореть, а в том, чтобы, очистившись пеплом, увидеть первый луч. Жизнь – не рукопись, которую можно сжечь. Это единственный черновик, который у нас есть, и каждая его строчка бесценна.

Цените своён время. Дышите полной грудью. Любите свою жизнь – неидеальную, сложную, иногда несправедливую – искренне и каждый день. Ведь единственное настоящее чудо, в существовании которого не приходится сомневаться, – это она.

Берегите себя.

Глава 1

Конец декабря – это особенная порода дерьма. Все эти праздничные огоньки на улицах кажутся дешёвым гримом на лице старой, уставшей шлюхи. Всё это «веселье» давит, как сырой бетон на груди. Поэтому я засунул в машину свернутый трубой плед, пару бутылок дешёвого виски, пачку пуэра, который по виду и запаху напоминал опилки из конюшни, и укатил из города. Куда? На дачу. Не ту дачу, с шашлычками и смехом детей. Моя дача – это старый, покосившийся сруб, купленный за гроши у таких же отчаявшихся, как я. Место, куда приезжают не жить, а тихо сгнивать.

Идеально.

Дорога была пустой и злой. Снег бил в лобовое стекло, как мелкая картечь. Радио ловило только хрип и вой – то ли эфирные помехи, то ли само отчаяние, витающее в эфире под Новый год. Я не жалел бензина. Чем быстрее я окажусь в этой каменной гробнице, тем лучше.

Приехал уже в сумерках. Дверь скрипела так, будто её пытали. Внутри пахло холодом, плесенью и пылью – запах забытых надежд. Я не стал включать свет. Зачем? Чтобы увидеть паутину в углах и пятна сырости на обоях, которые отклеились, как старая кожа? Я бросил вещи на пол и первым делом пошёл к камину.

Развести огонь – вот это была задача. Ритуал. Поленья были сыроваты, газеты лежали с прошлого сезона. Я скомкал несколько листов, сунул под растопку, чиркнул спичкой. Огонёк был жалким, трусливым. Я подышал на него, подложил щепок, потом осторожно – полешек. Он чадил, хватался за жизнь, отказывался разгораться. Как и всё в этом мире. Но я упрям. Я сидел на корточках, подкладывал, раздувал. Наконец, с глухим потрескиванием, пламя схватилось, стало лизать чёрное нёбо камина. Жара почти не было, только свет – пляшущие тени на стенах. Теперь можно было жить. Вернее, доживать.

Следующий ритуал – чай. Я достал закопчённый чайник, налил воды из привезённой канистры, поставил на огонь. Пока она закипала, я нашёл глиняную чашку с отбитой ручкой, насыпал туда своих тёмных, скрученных листьев пуэра. Они пахли землёй, погребом, чем-то древним и бесполезным. Вода закипела. Я залил, ждал, пока этот болотный настой приобретёт цвет старой крови. Первый глоток был горьким и терпким, как правда.

Идеально.

Потом я достал из сумки стопку бумаги. Это был он. Роман. Два года жизни, два года вымучивания слов, попыток выскрести что-то стоящее из собственного нутра. Шесть сотен страниц забальзамированного страха, злости и скуки. Его никто не читал. Три издательства вежливо отказали, четвертое просто не ответило. Он лежал на столе мёртвым грузом, самым дорогим и самым ненужным предметом в этой конуре. Символом полного и окончательного провала.

Рядом со стопкой я положил кольт. Старый, неказистый, но смертельно серьёзный. Обойма была полной. Он лежал на дереве стола тусклым, металлическим упрёком. Они должны были исчезнуть вместе – творение и творец. Огонь в камине для бумаги. Кольт – для всего остального. Чисто, логично, без лишнего пафоса. Никаких предсмертных записок. Кому они нужны? Пусть гадают.

Я сел в старое кресло, которое воняло пылью и кошачьей мочой (хотя кота здесь не было лет десять), и стал пить свой чай. Смотрел на огонь. Ждал полуночи. Некоторые ждут боя курантов, чтобы загадать желание. Я ждал его, чтобы перестать желать. Совсем.

Снаружи завывала метель. Она била в стены и в окна, пытаясь сорвать ставни, ворваться внутрь. Но внутри было тихо. Тишина была не пустой, а густой, плотной. Она звенела в ушах, набухала, как гнойник. Это была тишина окончательного решения. В ней не было покоя. Была пустота. Абсолютная, совершенная. В этой пустоте не было места ни страху, ни сожалениям, ни даже облегчению. Только холодный, ясный план: дождаться двенадцати, подкинуть роман в огонь, наблюдать, как чернеют и корчатся буквы, а потом поднести холодный цилиндр ствола к виску и уйти. Просто уйти из этой комедии.

Я допил чай. До полуночи оставалось ещё часа три. Время текло, как густая смола. Я не двигался. Просто сидел и смотрел, как умирают поленья, превращаясь в горстку пепла. Я уже почти созрел. Почти растворился в этой тишине. Стал её частью.

И тут раздался стук.

Он врезался в тишину, как кулак в стекло. Наглый, нетерпеливый, живой. Не в такт завываниям ветра, а вопреки им.

БАМ. БАМ. БАМ.

Я не шелохнулся. Мозг, уже наполовину отключившийся, с трудом соображал. Кто? Почему? Никто не знал, что я здесь. Да и кому какое дело?

Стук повторился. Ещё наглее.

– Ёб твою мать, – прошипел я беззвучно и, кое-как оторвав задницу от кресла, поплёлся к двери. Не для того, чтобы открыть. Чтобы послать к чёрту.

Я не стал отодвигать засов, просто прильнул глазом к щели в косяке. Снаружи, в вихре снега, маячила фигура. Неясная. В лёгкой ветровке, нараспашку, под ней – какая-то тонкая майка. Ни шапки, ни сумки, ни видимой машины. Лицо обветренное, осунувшееся, но глаза… глаза отражали отблеск моего камина и горели слишком ярко, слишком живо для этого ледяного ада.

– Эй, там! – голос был хриплым, но сильным. – Открывай, замёрзну нахрен! Давай, погрей человека!

Я сделал глубокий вдох, полный ледяного воздуха, просочившегося через щели.

– Пошёл к черту, – сказал я ровно, без эмоций. – Здесь никого нет.

– Вижу свет, придурок! – парировал незнакомец. – Открывай, говорю! Пять минут, погреюсь и свалю. Нормально же общаемся?

– У меня свои планы на вечер, – процедил я. – Иди греться к чёртовой матери. Или в сугроб. Мне похуй.

Я сделал шаг назад от двери, решив, что инцидент исчерпан. Сейчас он пошлёт меня ещё разок и уйдёт. Или замёрзнет. Мне было всё равно. Чтобы придать своим словам вес, я добавил, повысив голос:

– Я сейчас полицию вызову! Убирайся!

Вру, конечно. Телефон лежал в машине, выключенный. Но пусть думает.

Я повернулся, чтобы вернуться к своему креслу, к камину, к чашке и к тому, что лежало на столе. Мои планы. Мой финал.

И замер.

У камина, спиной ко мне, стоял он. Растопырив руки почти в пламя, грея ладони. Его лёгкая куртка дымилась от сырости. На полу таяла лужица от его промокших кед.

Он обернулся. На его лице была не улыбка, а скорее кривая, усталая усмешка.

– Ладно, – сказал он, как будто продолжая прерванный разговор. – Я уже вошёл. Не трудись звонить. Чай ещё есть? А то твой пахнет, как будто его заварили в ночной вазе.

Шок. Не страх, не удивление – именно шок. Как будто реальность вдруг лопнула по шву, и из трещины полезло вот это… это. Как он вошёл? Дверь была заперта изнутри, ставни на окнах закрыты. Я не слышал ни скрипа, ни хруста. Он просто материализовался.

Злость пришла следом. Горячая, ясная. Мою последнюю ночь, мой последний ритуал, мою тишину – всё испоганил этот наглый, вонючий бродяга.

Я стоял посреди комнаты, чувствуя, как мои тщательно выстроенные планы рассыпаются в прах. А он уже тянулся к моему чайнику, причмокивая.