Запись первая.

Из Кодекса Священной Плоти, Глава 1, Стих 1-5.

«И возлёг Отец на вечный покой после Великой Усталости, и плоть Его стала нашей твердыней, а кости – опорами мира нашего. И дыхание Его есть воздух наш, а кровь Его, что течёт в жилах каменных, есть железо наше. И не восстанет Он до скончания времён, храня нас под сенью ребёр Своих. Блаженны те, кто чтит Плоть, ибо обретут они вечный покой в Нём. И горе тем, кто дерзнёт будить Его, ибо гнев Его есть конец всякой вещи».

Запись вторая.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Протокол № 73-Δ

Кому: Высшему Совету по Сдерживанию

От: Д-р Элиас [ИДЕНТИФИКАТОР УДАЛЕН]

Тема: Отчёт о нестабильности в биоконструкте "Рай"

«…наблюдается прогрессирующая когнитивная деградация субъектов, населяющих сектор. Миф о "спящем боге" обеспечивает базовую социальную стабильность, однако не останавливает структурный распад конструкции. "Отец" не спит. Он мёртв. Мы используем его труп как барьер, и этот барьер рушится. Если Совет отклонит предложение по эвакуации, остаётся лишь один вариант: полная стерилизация сектора по протоколу "Молот". Мы не можем позволить инфекции распространиться…»

– Извлечено из повреждённого носителя в заброшенном секторе.

Глава 1. Праздник в Глазнице

Воздух на Площади Глазницы висел густым, удушающим покрывалом, сотканным из противоречивых запахов. Сладковато-приторный дым от жаренных на углях пещерных грибов «глазные яблочки» с их горьковатым послевкусием боролся с едкой кислинкой пота и металлическим дыханием старых, скрипящих подпорок, вросших в живую плоть стен. Но под всем этим, неизменным фоном, витал тот самый запах – тяжелый, приторно-медовый, неумолимый. Запах тления. Вечное дыхание Отца, в теле которого они все ютились, словно черви в яблоке, уже тронутом гнилью.

Эйс стоял в прохладной тени массивной артерии, которая пульсировала под тонким слоем кожи, словно натянутый канат под старой палаткой. Спиной он чувствовал её глухую, мерную вибрацию – ритм, что сводил с ума по ночам и усыплял днём, напоминая, что они живут на теле спящего гиганта. Под стоптанными сапогами камень, вмурованный в плоть, был шершавым и надёжным. Он привычным движением двинул плечом, и кольчуга, пропитанная потом и пылью, отозвалась негромким, успокаивающим звоном. Дрянная сталь как и всегда: доспехи стражей были старые, переклёпанные, с заплатами. Рука сама потянулась к эфесу меча на бедре, ощутив привычную, утешительную тяжесть. Это был единственный маяк спокойствия в море лиц, что плескалось перед ним.

Толпа кипела, слепая и довольная. Ремесленники, торговцы, разносчики воды в бурдюках из высушенных желудков – все столпились, чтобы послушать старого болтуна в богатых, вылинявших одеждах. Детишки, путаясь в ногах у взрослых, ныли и просили сластей – леденцов из засахаренного плесневого сока, что продавали на развес и называли «слёзками». Эйс наблюдал, как один такой, кучерявый, с лицом, вымазанным в липкой патоке, в сердцах отступил и наступил кому-то на сапог. Мальчишка обернулся, готовый огрызнуться, но слова застряли у него в глотке. Он встретился взглядом с Эйсом, и его собственный, озорной, моментально потух, наливаясь страхом. Ребёнок резко отвернулся и вжался в подол матери, как будто от мужчины пахло не пылью и сталью, а смертью.

– Народ сегодня нервный, как голодная многоножка на раскалённой сковороде, – раздался у его плеча голос, похожий на скрип несмазанной телеги. Голос и зловонное дыхание Корвуса. – Толкутся, ждут, когда им выбросят объедки с барского стола. Ничтожества. Лучше бы грибов нажарили, а то вонь стоит, будто в гниющем зубе ночуешь.

Эйс не удостоил его ответом. Лица людей вокруг его мало интересовали, куда важнее было настроение толпы. Страх здесь всегда витал, маскируясь под запах жареного, но сегодня он был иным. Гуще. Кислее. Как перед грозой, которую не видно за каменным сводом.

На деревянном помосте у Стены Лика засуетились послушники в белых, отстиранных до серости одеждах. И вот гул сменился рокотом, а рокот – громовым, почтительным молчанием, когда на возвышение, опираясь на посох из полированной бедренной кости, поднялся сам Архиепископ. Он был стар, его кожа – желта и прозрачна, как пергамент древнего манускрипта, но глаза под нависшими веками горели цепко и ярко, как у стервятника. Он воздел руки, и площадь замерла.

«Отец, чьё тело – наша твердыня,

Чья кровь течёт в нашей груди.

Храни нас от Туманной пустыни,

Под сенью плоти Твоей сведи!»

Голос старца, на удивление сильный и певучий, раскатился под сводами, отражаясь от влажных стен. Толпа подхватила последнюю строчку, и единый рокот покаяния и надежды прокатился по площади.

Эйс молчал. Он слышал эту молитву десятки раз. Сказку о спасении, о чуде, о вечном пристанище. Солнце, пробивавшееся сквозь огромную глазницу, поднялось выше, и свет упал на стену за спиной Архиепископа. Там, где заканчивалась каменная кладка и начиналась плоть, виднелись шрамы – глубокие, темные борозды, оставленные кирками и пилами. Рудники. Эйсу всегда казалось, что эти шрамы болят. Отец чувствует, – мелькнула у него назойливая мысль. И ему больно.

Ритм проповеди внезапно сменился. На помост, расталкивая послушников, вскарабкался человек. Его одежда была в клочьях, а лицо исцарапано в кровь, будто он продирался сквозь терновник.

– Ложь! – его голос, сорванный и хриплый, врезался в убаюкивающую тишину, как нож в глотку. – Всё это ложь!

Стража ринулась к нему, но он вырвался, его глаза безумно блестели в тени рваного капюшона.

– Он рассыпается! Мы выедаем Его изнутри, как черви! Роем тоннели в Его плоти! Скоро не останется ничего, и туман поглотит наших детей!

Эйс почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Он видел эти отчёты. Видел карты тоннелей, уходящих вглубь черепа, к самому мозгу. Видел доклады о новых трещинах в костях, что расходились не от рудников, а изнутри. Отец трескается.

Корвус наклонился к нему, и его шёпот, густой от пренебрежения, обжег ухо.

– Ну вот, психанул совсем. Его ребятню, слышал, нашли у кадыка… в виде фарша. А он сбежал и теперь мозги тут нам пудрит. Надо бы придушить, да жалко, мороки много.

На помосте стражники всё же навалились на смутьяна. Один из них, румяный детина с пустыми глазами, ударил его рукоятью меча по виску. Крик оборвался, превратившись в хриплый, булькающий стон. Но даже падая, тот человек не умолкал, бормоча что-то о «последнем издыхании», о «великом обмане», о том, что «небо готово треснуть».

Толпа замерла в ошеломлённой тишине, а затем взорвалась – возмущёнными криками, страхом, злорадством. Архиепископ, не дрогнув, поднял руку, и сила его авторитета вновь накрыла площадь. Но семя сомнения было брошено.

Корвус что-то говорил, но Эйс уже не слышал. Слова безумца звенели в его ушах, сливаясь с обрывками его собственных кошмаров. С тем, что он сам видел в темноте. С тем, что случилось с его отрядом. С лицом его отца, которого он поклялся найти, что бы это ни стоило. Эта клятва горела в нем единственным огнём, освещавшим его личную тьму.

Он резко развернулся и пошёл прочь, расталкивая толпу. Ему нужно было сбежать от этих сладких речей и приторного запаха тления, окутывающего всё вокруг. К чёрту службу, к чёрту Корвуса и капитана. Его дорога лежала вниз, в Туман, к Ладони. Туда, где, по слухам, последний раз видели его отца.

Он свернул в узкий переулок, где было тише. Здесь, в тени гигантского хряща, служившего опорой для целого квартала, ютились лавчонки попроще. Старик с лицом, похожим на высохшую грушу, чистил странные фиолетовые коренья, с которых капала вязкая, пахучая смола. Здесь торговали "жировыми свечами" или "сушёной печенью" с печёночных плантаций на развес. Группа подростков азартно бросали кости – не обычные, а вырезанные из мелких позвонков какой-то твари. Эйс смотрел на них и думал о том, какие истории рассказывал ему отец про загадочных зверей, «животных», что когда-то бегали по настоящей земле из грязи. Все тогда смеялись, считая это сказкой. Но отец говорил с такой уверенностью…

Его размышления прервал приглушенный плач. Из-за груды пустых ящиков, пахнувших грибной гнилью, доносились всхлипы. Эйс замедлил шаг, машинно касаясь рукояти меча. Из-за угла показалась женщина. Она прижимала к груди завернутого в тряпье младенца, а сама что-то яростно и беззвучно шептала, глядя на стену плоти перед собой. Её плечи тряслись от беззвучных рыданий.

– …и всё из-за этих проклятых кристаллов, – выдохнула она в пустоту. – Сказали, ты больше не добытчица… Выгнали… А чем её кормить? Чем?

Она не просила милостыни. Она просто изливала свою боль в равнодушную плоть Отца. Эйс замер. Он видел такое раньше. «Говорящие со стеной». Те, у кого не осталось никого, кто бы выслушал. Они приходили сюда, к живой ткани, и шептали ей свои беды, веря, что возможно великий Отец услышит там, где люди проходят мимо.

Он молча достал из кошеля две железные монеты – полдневного пайка – и, не говоря ни слова, положил их на ящик рядом с женщиной. Та даже не вздрогнула, не заметила его. Она продолжала шептать своей единственной слушательнице.

Эйс развернулся и пошел дальше, глубже в лабиринт улочек.

По пути ему встретилась небольшая толпа, собравшаяся у входа в боковой туннель. В центре, на коленях, рыдал молодой рудокоп. Двое стражников в гранёных, неестественно геометричных доспехах Гончих держали его за плечи, а третий зачитывал приговор. «…за несанкционированное присвоение и сокрытие артефакта Падших», – гремел его голос. В руке у одного из стражников Эйс мельком увидел странный, блестящий предмет, отдаленно напоминающий испорченный коммуникатор. «Отправляйся к Отцу в чистоте, а не с скверной в руках!»

Толпа молчала, испуганно отводя глаза. Эйс, стиснув зубы, прошёл мимо. Ещё одно напоминание: знание и технологии – привилегия Церкви. Для всех остальных они – смертный грех.

Этот город – эта Глазница – одна большая гниющая рана. И он застрял в ней, как заноза. Пока его отец, возможно, был там, внизу, в Тумане. Жив или мёртв – он должен был узнать. Он обязан был узнать. Из города его гнала вовсе не жажда мести, но жажда получить ответы и, возможно, перестать видеть его смутное лицо в каждом кошмаре. Эйс взрогнул, вспомнив, как снова проснулся недавно, весь покрытый липким потом, а образ отца еще долго оставался будто впечатанным в сетчатку глаз.

Он остановился у глухой стены, где заканчивался тупик и начинался край. Отсюда, с самого края Глазницы, открывался вид в бездну. Бескрайнее море серого, клубящегося Тумана, что скрывало всё, что было ниже шеи. Где-то там была Ладонь, а вместе с ней – ответ, который он так хотел узнать.

Ветер с пропасти был влажным и холодным. Он принёс с собой запах бездны и чего-то ещё… металлического? Кислого? Эйс всмотрелся в пелену. На мгновение ему показалось, что внизу, в самых густых клубах, мелькнул слабый, далёкий огонёк. Как искра. И тут же погас.

Иллюзия? Или… сигнал?

Неважно.

Завтра. Завтра он начнёт свой спуск.

А сегодня ему нужно было навестить одного старого человека. Человека, который знал о железе и крови больше, чем кто-либо другой в этом городе. И, вероятно, больше, чем следовало.