© Мишнев С., 2014

© Оформление. ООО «ЦКИ Пава», 2014

* * *

Не ревите, бабы!

Рядовой Македон Облупышев был вызван в штаб дивизии к грозному полковнику Подъяченскому. Чтобы штаб дивизии затребовал пред очи свои высокочтимые солдата хозяйственной роты, да это!.. Звезду Героя Советского Союза вручать станут, не иначе. Резвый щеголь капитан нагнал на старшину Иванова страху. Тот примерял на себя тяжелую медвежью доху. Стоял перед зеркалом в бойкой позиции плясуна, подопрев руками бока, перебирал ногами частую дробь, а тут как раз посыльный офицер и заскакивает.

– Мародеры! Обозники! Барахольщики! В шубах зафорсили?

Македон Облупышев пока переодевался – был он в старой, линялой, заношенной до дыр форме, да перематывал свежие обмотки, голос капитана звучал пугающими нотами, и потому, чтобы усладить бурливость этих нот, старшина поспешил раскрыть перед офицером большую пачку шоколадных конфет. Старшина клятвенно заверил, что кинет шубу в огонь, ибо моль посекла должно быть вывезенную из России в прошлом веке такую барскую вещь. В подтверждение клятвы пнул ногой окованный железами сундук. Капитан коробку с конфетами закрыл, взял, и, не поблагодарив, вышел вон.

– Не дай бог генералом станет – прямой «капут», – весело говорит старшина, упираясь на левый локоть и живописно вытягивая правую руку в сторону двери. – А дай еще орденок за штыковую на грудь пришпилит – у-уу! девки глаза выронят. Говорят, в медсанбате пассию завел, чемоданом шоколад носит.

Полковник был громадно толстый, лысый, с глазами, накрытыми черными бровями; в глазах сверкает какая-то странная угрюмость, перелетающая с одного места на другое. Взгляд порывистый, будто позванный. Стоял у раскрытого фортепьяно и курил. Ступил рядовой Облупышев через порог с сладчайшей улыбкой, увидел такую громадину при орденах и золотых погонах – оробел. С видом глубочайшего почтения, на полусогнутых, сделал три маленьких шажка, поднёс руку к мятой фуражке, чеканит:

– Товарищ полковник! Рядовой Облупышев по вашему приказанию прибыл!

– Та-ак… С жиру на немок потянуло? – Палец полковника ткнул белую клавишу. – Язык проглотил? Отвечай, когда спрашивают! – Фортепьяно обидно загромыхало, получив серию непочтительных тычков.

Македон растерянно нагибается, ощущает в спине как вывернутую слепцом на погляденье свою слепоту, очень даже похожую на пыль, сквозящую в солнечном луче и источающую тупую угрозу, с покорным упорством неразборчиво лепечет:

– Так ить… ить живой о живом… раньше старики говорили. Это… это стихия гнева полоснула стихию природы.

– Чего-о? Какой народ начитанный пошёл. В какой-такой церковно-приходской школе Блока изучают?

– Простите, товарищ полковник, я по одну зиму в школу бегал. Рано осиротел, не до ученья было.

– Стихия гнева полоснула стихию природы.

– Это, товарищ полковник, на днях артисты из Москвы были, один такой худющий артист и вещал, мол, пришёл час хрицам слить дурную кровь.

Полковник захохотал, сунул папиросу в пепельницу. Насмеялся, выразительно декламирует:

 
По сердцу пламень пробежал
Вскипела кровь. Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом,
И, зубы стиснув, пальцы сжав.
 

– Так артист немцев пугал?

– Ттак, – подтверждает Македон. Набирается храбрости и задаёт вопрос. – Нельзя ли уточнить, товарищ полковник, немок много, в логово хрицево пришли. – Облупышев распрямляет спину, ест глазами начальство.

– Пришел он… орёл в вороньих перьях. Лошади привезли. Еще скажи и в атаке бывать довелось?

– Так точно!

– Пошевелил извилиной, что загремишь в штрафную?.. Отвечай: что с немкой сотворил?

– С ихней фершалкой, товарищ полковник?. А ничего, вот истянной крест!

И Македон как-то дико захлюпал. Старания его удержать всхлипывания, подействовали на полковника. Было странно ему, здоровяку, видеть маленького тщедушного солдатика, скорее всего попавшего под зачистку районного военкомата, плачущим.

– Тебе сколько лет, гроза немецких фрау?

– Сорок… семь, товарищ полковник! Они нас… нас танками давили, а мы – не дунь на эти Европы.

– И не стыдно? Дети, поди, взрослые?

– Взрослые. Четыре дочери, товарищ полковник. Внуки сиротами поднимается. Два зятя в один день погибли на ихнем озере Балахоне.

Полковник облокотился на фортепьяно, и, разглядывая что-то в окне, стал обдумывать некую идею. В окно рвалась жизнь. Вроде жизнь по всей своей естественной сущности смахивает на приказ обязательный к исполнению, но если бы узкая длинная улочка упиралась, допустим, в свиток облаков над Ржевом, или стрелой вонзалась в набухающую зелень березовой рощи под тем же Ржевом, или петляла да петляла и выводила к озерку, а на озерко опускается стая уток… задумчивый мальчик засучивает порточки, бредёт по бережку, вот над головой замерла в воздухе стрекоза, трепеща крыльями. «Последний раз идём с мамой полем, дышит, булькает под ногами ожившая земля, жаворонки взлетают с меж… мама как чувствовала, как знала, что прощаемся навсегда». Неужели всё это когда-то было и всё останется после нас? Как же заманчиво, даже свойственно мыслить о бренности жизни и кратковременности её на войне, жить в прошлом солнечном мире, быть частицею этого мира дома, а здесь на чужбине должно быть даже в августовский спасов день не пахнет яблоками и мёдом, и по улице не плывёт паутина – кругом угрюмая вражья земля, кругом какая-то ненашенская стерильность, что скатерть на столе и та не пахнет горячим черным материнским хлебом, из-под черных козырьков крыш с обеих сторон улочки подозрительно вглядываются в солдатские затылки почерневшие крыши, где-то в глубокой бездне ещё много, много попряталось горя.

– Мишку зятя сонного и на баржу клали. Как получил повестку, так и окаменел, четверо суток рожь на жнейке жал. Ему лошадей перепрягут, а он опять… он опять… – говорил будто для себя Македон.

– На Балатоне, – поправил полковник. – Озеро такое в Венгрии. Четверо суток, говоришь?

– Вот истянной крест, товарищ полковник!

Скачет по лицу Македона кособокая радостная улыбка, Чувствует: есть жалостная жилка в сердитом полковнике.

– На механика, грит, выучусь, ему бы жить да жить… пусть бы меня вместо его убили.

– Четверо суток. Крепкий мужик. Больше не лапай. Испанцы из Америки привезли не одну картошку, бабы тамошние наградили их сифилисом и триппером.

Идет «до дому» рядовой Облупышев, улыбается той неопределенной улыбкой, которую можно заметить у всякого, кто чудом избежал штрафного батальона. Безотвязная дума о мыслимом русском убожестве не покидает его. Вокруг шумел незнакомый город. Во все стороны тянулись улицы, по ним валили толпы народа. Кругом слышалась странная, многоязыкая речь. Пополнение, молодые необстрелянные солдаты в новеньких шинелях, окружили сгоревшие танки, испуганно и вместе с тем с интересом рассматривали их. Сгоревший немецкий танк на боку с размотанной гусеницей по одну сторону улицы, русский танк с отъехавшей башней и тоже на боку по другую; солдатики рассматривают большой дом с обвалившейся стеной и исковерканной мебелью, недоумевающим образом следят за понуро бредущими немками с детишками и узлами; летит машина с важными чинами, сигналит; здесь трупов нет, трупов много в узких улочках и переулках; солдатики всматриваются в немецкую землю, стараясь уловить хоть что нибудь из неопределенных, неуловимых звуков и запахов, которые несутся на них со всех сторон; во всем пространстве, пропитанном смертью, взрывчаткой и огнем, чувствуется величие вынесенной победы! В выразительной, кажущейся на первый взгляд бестолковой сутолоке, необыкновенно ярко разливается скорбь по погибшим, и надеется душа каждого жить впредь и видеть солнце жизни.

Четыре дня назад Македон Облупышев водил своих лошадок к немецкому ветеринарному врачу. Оказалось, на ляжках у лошадок стояли немецкие клейма, потому ветеринарная служба как бы отвечала за лошадей, хотя они и служили русским. Ветеринар, молодая, ядреная женщина, делала прививки, выписывала утерянные паспорта. Было удивления у Македона, когда он увидел образцовую кирпичную немецкую конюшню: каждая лошадь стоит в отдельном стойле, у неё водичка в корытце свеженькая – отверни кран и бери сколько надо; стойла чистые, в кормушках овес, электричество, пол цементный и так далее. «Да-аа… справно немчура живё-ёёт… – нет, нам так и через сто лет не живать. Нет, не живать! Красота-то какая, загляденье! Это надо же!.. У нас колхозная контора… тьфу, да комната этой фершалки дворец против нашей конторы! Наворовали, гады, у нас лошадей, паспорта выписали, докажи, что наша русская кобыла в ихнем стойле стоит. Хрен ты кому докажешь!» Чувствует он, что злится над колхозным «давай – давай» и неумением толково жить да хозяйствовать, и что удивительно – начинает уважать немцев. И помимо воли сравнивает колхозные порядки с немецкими, сравнивает колхозных бригадиров да председателя с немецким помещиком, старается запомнить повадки немецких должностных людей, с которыми доводится встречаться на войне, – выигрышный порядок у германца!

Узкая койка была прикреплена к стене напротив шкафа с медицинскими лекарствами. Ветеринар села на неё, измученная усталостью. Македон, несколько стесняющейся сильной, молодой женщины, присел рядом. Под влиянием какого-то пробудившегося любопытства, положил руку на колено женщины. Женщина выпрямилась, не издавая ни звука, и не сбрасывая руки с колена. Видимо, она принадлежала к тому типу женщин, которые не кричат, и не пищат зря. Пристально посмотрела на Македона, на сжатых губах появилась полуулыбка глубокого презрения. И тот же час презрительное выражение сбежало с бесстрастного лица, которое стало по-прежнему спокойно. Краска ударила в лицо Македона: брезгует им! Женщина встала, вскочил и Македон. Они стояли друг против друга, молчаливые, ненавидящие. Самолюбие мужчины и победителя восстало против женщины-пленницы, не помышляющей, должно быть, сдаваться. Македон не стал колебаться, пошел на решительный штурм. Левой рукой притянул женщину к себе, а правой начал задирать подол шерстяной юбки, стараясь повалить женщину на койку. Женщина сопротивлялась; бить победителя – опасно, отдаться – никогда! Её сердце бурно колотилось. Толкнула русского солдата на шкаф с медикаментами, шкаф отозвался лязгом железа и звоном разбитого стекла. Овладев собой, заговорила решительным голосом на своем языке. Понять Македон ничего не понял, а вот выражение лица сказало много: черта два я отдамся тебе, русский! Македон старался подавить в себе гнев и негодование. Немка, пятясь задом из комнаты, вышла, оставив Македона. Македон засопел, надулся. Рукой покачал сетку койки. «Зараза… какая силища!»

Тяжело вздыхая, вывел лошадок из стойл, повел «домой». Нет, не испытывал Македон угрызений совести. Русские пришли в Германию, надо вернуть немцам то, что они делали на нашей земле! «Два зятя в один день!.. И не дыши на этих цац?»

Убитых солдат прибрали, земле придали. Амуницию, бывшую в употреблении, солдаты хозяйственной роты перестирали, обиходили, и везет Македон на длинных немецких дрогах на армейский склад гимнастерки, брюки, портянки, сапоги, шинели. С каждым днем весна все более и более расцветавшая, уходила на запад.

Гуще и гуще налегали сумерки. По мере того, как вечер спешил к шоссе, розовея от ходьбы в закатных лучах солнца, дыша туманными испарениями от реки, Македон заметно нервничал. Много в уши Македона било всяких голосов и звуков, то басисто жаловавшихся, словно их впереди обязательно поколотят хорошей дубиной, как колотят палкой по пустой бадье, то печально вздыхающих сзади – вот ты проехал и не оглянулся на чужую беду, то рычащих, озверелых, сталкивающих коня и тебя с дороги. Движение на дороге постепенно затихло. Кое где близь дороги слезливо помаргивали маленькие костерки. Это возвращались в Россию и Украину наши женщины и девчата, угнанные немцами в Германию на работы.

Настала ночь. Гулкая стала дорога, зябкая. Теперь со всех сторон Македона окружала таинственность. Македон бранил про себя старшину: вот выскочит сейчас откуда нибудь недобитый немец, полоснет из автомата и прощай, Родина. Их много, рассеянных русским наступлением, блуждает сейчас в темноте. Почему-то не сложивший оружия немец обязательно должен быть молодым, рыжим, с наглой озверелой рожей, с засученными рукавами, – такими малюют их наши художники. Старшина рассказывал Македону, как в ноябре сорок первого в городе Сватове Ворошиловградской области ихний семнадцатый погранотряд расстреливал в великом множестве наших якобы дезертиров. Испуганные, ничего не понимающие, голодные, безоружные, солдаты твердили про окружение, бегство командиров. Старшине приказывали каждую ночь подогнать трактор «колесягу» к самой стене двухэтажного здания, дать полный газ, а солдат выводили из подвала и стреляли, выводили и стреляли. Сотнями. «У немца на этот счет порядок, – думает Македон. – Им приказали сдаваться, они и хандехохнулись, хотя всяко бывает…»

Прихотливы дорожные думы. Едет Македон и думает: что и было б, если не всколыхнулась страна, не вынесла тяжкой ноши или споткнулась? Размышления прерывает какой-то дикий свист. Македон, до того лежащий на узлах, встрепенулся, боязливо втянул голову в плечи. То, что повозка могла опрокинуться на съезде с дороги, он узнает завтра, при свете дня, а сейчас спрыгнул с дрог, взял лошадь за повод и потащил под дорогу. Недалеко горел костер, его-то и выбрал Македон своим спасением. Бродячие немецкие солдаты не стали бы разводить огонь рядом с большой дорогой.

Погода испортилась, пошел дождик, смешанный со снегом. Лошадь привязал к деревцу, подошел к огню развалистым шагом возчика. Вокруг сидели и лежали женщины. Не видно спрятанных в лохмотья лиц, – и лучше! Молчат лица молчанием мертвеца, будто по чьему-то запрещению, – слезы все выплаканы на чужбине. Поздоровался Македон. Сидящая у самого огня женщина, заслонив от света глаза рукой, всматривалась в его сторону.

– И ты будь здоров, служивый, – за всех ответила.

Одета женщина была в какое-то ватное, с большим воротником пальто, подпоясанное веревкой. Из-под пальто пониже колен спускалась то ли юбка, то ли платье из мешковины, на ногах красовались немецкие сапоги с голенищами-раструбами. Рядом лежал костыль. Македона уже не удивить никакими костюмами, насмотрелся. Видел колонны изможденных, освобожденных из концлагеря поляков.

– Домой, бабоньки? – неловко спросил Македон.

– Домой, – облегченно вздохнула женщина. – Погостили – пора и чур знать.

– Далеко дом-то?

– Не близко… – губы у женщины запрыгали, рот некрасиво расширился, на глазах выступили слезы. Сунула в огонь суковатую ветвь. Пламя, шипя и стреляя искрами, тот час облизало подачку. С состраданием смотрел на неё Македон. Невольно сравнил с увядающим цветком, уж такое истощенное лицо, под глубоко запавшими глазами легли черные тени, щеки ввалились. В глубине глаз, устремленных на костер, загорается зловещий огонь. – Звери! Все село пожгли.

– И не тронь их, и не дыши на Европы, – поддакивает Македон. – Чуть что – штрафная рота.

– Поесть бы сейчас… – с неизъяснимой сладостью сказал кто-то. Сказано было с намеком: быть того не может, что у солдата пусто в вещмешке.

Женщина с костылем с умоляющим испугом взглянула на Македона. Кажется, единственное чувство, которое жило в ней сейчас, было чувство не утерянного собственного достоинства: и просить стыдно, и есть хочется.

– И то! – спохватился Македон. – Есть две банки мериканки, счас!

Пока бегал Македон до повозки, женщины раскутались, сгрудились к огню.

С неописуемым наслаждением людей, перебивающихся случайными подачками, ели женщины американскую тушенку. Ложка была одна, потому женщина с костылем доставала из банки одной ей ведомую норму и, подставляя ладонь под ложку, подавала в очередь. Раздатчица смотрела на ту, которая тянулась к еде, строгими, и даже как бы наказуемыми глазами.

Поели, закутались, улеглись тесно, поджав под себя ноги.

– Давно воюешь? – спрашивает женщина Македона.

– Третий год ломаю, – врет напропалую Македон. – Пять раз ранен, дважды контужен, два танка ихних подшиб из бронебойки. Награжден орденами и медалями. Последний раз из госпиталя сбежал, так, думал, полковник живьём сожрет. Вот мужик замечательный! Ты, кричит, орел воронье перье… полковник у нас – у-уу, такой дядюшка…

– Брат у меня, как не в духах был, этой присказулькой про орла с вороньим перьем любил козырять. Последний раз забегал домой перед отправкой, у матушки на именины угадал, а тут немец пришел. Как фамилия вашего полковника?

– Подъяченский. Смекаю: архиерейских кровей. На днях всыпал мне перцу, что мало в школе учился. Сущий дьякон.

– Ты сказал «Подъяченский»?! – вскрикнула женщина.

– Ну, Подъяченский. Уж… уж не брат ли?

– Большой, плешивый, глаза ястребиные, а говорит, говорит… – женщина отчаянно всплеснула руками. – Бабы! То наш Иван! Вот режьте меня – наш!

Македон под разными углами засматривался в лицо женщины, даже из-под ладони смотрел на неё, горевший прут из костра доставал и подносил к лицу, ища сходства и, наконец, возбужденно выдал:

– Точно! Свидетельствую родство портрета! Во, во, детина! А голосина – натрусишь в портки, как загремит.

Из женщины вырвался счастливый выдох. Вскочившие женщины повисли на своей подружке. Македон видел их счастливые изнуренные лица; как полая вода разливается весной по канавкам и овражкам, так по печальным морщинам и складкам разбежались потоки радости, набегались, в большую реку слились.

– Где, где он, далеко ли?.

– Да в этом… черт бы их всех уволок, не выговоришь! Я под вечер на кобыле выехал!

– Иванушко, братец родно-ой!.. Это надо же!.. Наклонись к нам, солдат ты наш дорогой!

Осыпала женщина Македона поцелуями.

– Как бы дать ему знать, как бы известить… Уж он бы, Иван то наш, мигом все утряс да уладил. Он у нас такой… что ястреб! он такой, бабы.

Уж повезло Македону, редко кому так подфартит. Воротился с армейского склада, старшина велит прыгать на попутку и в госпиталь на обследование.

– Сифилис подхватил что ли? – ржет старшина. – Ух, кобелина старая! Помяни меня: не к добру возлюбил тебя сам Подъяченский!

В душе Македона накрепко захлопывается дверь, за которой до этого дня копилась и хранилась, обрабатывалась и сортировалась способность к выживанию. Вчера он покорно наклонял голову перед старшиной в знак полного согласия, сегодня по лицу Македона пробежали легкие судороги: злится Македон и сильно злится, нутро его протестует, есть желание нагрубить старшине – сам полковник теперь как бы должник у Македона! но привычка угождения берет верх.

– Что вы, товарищ старшина, – смеется Македон. – В мои-то годы.

– Ух, плутище старое! Старшина Иванов все знает!

Это верно, ловкий проныра старшина Иванов все знает. Если бы не знал, лежал бы сейчас в наспех выкопанной траншее за городом Сватовым с простреленной головой. Драпанул он тогда с фронта, и прощен был за то, что выдал троих своих сослуживцев, прятавшихся у бабки в подполье.