ПРОЛОГ. Последняя подпись

Сотрудница отдела регистрации дважды попросила нас проверить фамилии, хотя ошибиться там было почти невозможно. В заявлении Артем оставался Савиновым, я снова становилась Корнеевой. Изменение умещалось в двух строчках и требовало больше справок, чем восемь лет нашей совместной жизни.

— Все верно? — спросила женщина.

Я перечитала страницу с начала. Фамилии, даты рождения, адреса. Сведения об общей квартире уже не имели значения: покупатель перевел последнюю часть суммы за три дня до этого, деньги мы разделили поровну. Машину оставили Артему, потому что он чаще ездил на объекты. Я получила разницу на счет. Чашки, книги и зимние шины распределили еще в июле. К официальному дню развода у нас не осталось ни одного предмета, из-за которого стоило бы спорить.

— Верно, — ответила я.

Артем поставил подпись следом. Ручку он держал так же, как всегда: прижимал большим пальцем сильнее, чем требовалось, и немного поворачивал лист против часовой стрелки. Неровный мизинец почти не сгибался. Я знала, где у него болит рука после долгой работы, какие перчатки он покупает для стройплощадки и сколько времени ему нужно утром, чтобы окончательно проснуться. Эти знания не помогли мне понять, зачем муж пять недель лгал о квартире на Васильевском острове.

Сотрудница забрала бумаги, сверила подписи и объяснила, когда можно получить свидетельства. Мы слушали внимательно, хотя все это нам уже рассказывали при подаче заявления. Тогда между нами сидела специалист по семейной медиации и останавливала разговор всякий раз, когда вместо ответа мы начинали перечислять доказательства.

Сегодня посредников не было.

— Готово, — сказала женщина. — Прошу пройти к выходу. Следующая пара.

В коридоре ждали мужчина в серой куртке и женщина с детским рюкзаком на коленях. Они не смотрели друг на друга. Я отвела глаза первой.

На улице было прохладно для конца августа. Я застегнула плащ и проверила время. До встречи с нотариусом оставалось сорок минут. Он должен был выдать мне заверенный экземпляр соглашения о разделе имущества, после чего все практические вопросы можно было считать закрытыми.

— Я подвезу, — сказал Артем.

— Не нужно. Я вызову такси.

Он кивнул, но не ушел. В последние месяцы брака мы разговаривали именно так: коротко, вежливо, без единой фразы, которую другой мог бы использовать против нас. Когда-то я считала сдержанность признаком уважения. Теперь видела в ней удобный способ не сказать главное.

Телефон показал, что машина приедет через девять минут. Я отошла к краю тротуара. Артем встал рядом, оставив между нами достаточно места, чтобы прохожие свободно проходили.

— У меня осталась твоя папка с гарантиями на технику, — сказал он. — Отправить курьером?

— Выброси. Гарантии закончились.

— Хорошо.

Я посмотрела на поток машин. Можно было попрощаться и уйти к перекрестку. Вместо этого я спросила:

— Зачем ты сегодня снова заговорил о своем пакете?

При подаче заявления Артем принес плотный конверт и положил на стол перед медиатором. Сказал, что получил его через неделю после моего. Я отказалась открывать. К тому времени я уже видела фотографии, переписку и платеж за аренду квартиры. Слушать встречное обвинение казалось бессмысленным.

— Потому что он существует, — ответил Артем. — И потому что ты ни разу не спросила, что было внутри.

— Ты тоже не спросил, что прислали мне.

— Я спросил. Ты показала фотографии и потребовала назвать женщину.

— А ты сказал, что никогда не бывал в том доме.

— Да.

Он не стал повторять, что не изменял. Эту фразу я слышала много раз. Она всегда соседствовала с отказом объяснить, кто снял квартиру, почему Артем оплачивал аренду и зачем его видели там по вечерам.

— Значит, нам больше нечего обсуждать.

— Есть. Но ты решила, что любое мое объяснение будет еще одной ложью.

— Ты солгал на прямой вопрос.

— Солгал.

Я повернулась к нему. За два месяца раздельной жизни он похудел, и ворот рубашки сидел свободнее. Мне хотелось спросить, ест ли он днем или снова заменяет обед кофе на объекте. Привычная забота никуда не исчезла; она просто стала действием, на которое я больше не имела права.

— Тогда чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты забрала мой пакет и проверила материалы так, как проверяешь рабочие документы.

— Почему сам не проверил?

— Проверил то, что мог. Письмо отправили с адреса, которого уже не существует. В распечатке нет служебных заголовков. Запись обрезана. Выписка похожа на настоящую.

— Похожа?

— Ты действительно передавала документы Миронову?

Я не ожидала, что он назовет фамилию. На медиации Артем говорил только о внешнем консультанте и материалах, способных оставить его без профессии. Я не подтвердила и не опровергла. Константин просил соблюдать конфиденциальность до тех пор, пока мы не поймем, откуда уходят деньги. Кроме того, подписи Артема стояли на актах, связанных с этими платежами.

— Я не буду обсуждать рабочее дело на улице.

— Мы уже не обсуждаем его на работе. Ты уволилась, меня перевели на другой проект, а дело закрыли.

— Это не отменяет обязательств.

— Я знаю.

Он произнес это без насмешки, и от спокойствия стало труднее держаться за злость.

— В пакете было письмо от твоего имени, — продолжил Артем. — Там говорилось, что после проверки ты уедешь в Москву, а меня назовешь человеком, который подписывал ложные акты.

— Я такого письма не писала.

— Но документы передала.

— Потому что увидела платежи, которые никто не мог объяснить.

— И решила не спрашивать меня.

— Ты уже лгал мне о квартире.

— А ты уже собирала материалы на меня.

Разговор вернулся в знакомую точку. Мы приходили к ней дома, в кабинете медиатора, на кухне у моей матери. Каждый располагал фактом, который другой не мог отрицать. Все остальное теряло вес.

Такси повернуло к зданию. Я подняла руку, хотя водитель видел меня по отметке в приложении.

— Оставь пакет себе, — сказала я. — С сегодняшнего дня твои подозрения принадлежат только тебе.

Артем достал из внутреннего кармана сложенный лист. Я не взяла его.

— Это опись вложений. Без самих материалов.

— Мне все равно.

— Лида.

После разъезда он впервые назвал меня так. Не Лидия, как на медиации, и не Корнеева, как в последних рабочих письмах. Всего два слога, которыми когда-то начинались просьбы купить хлеб, посмотреть чертеж, дождаться его с объекта.

Я открыла заднюю дверь такси.

— Мы разведены, Артем.

— Я заметил.

— Тогда перестань искать способ начать тот же спор заново.

Он убрал лист, не пытаясь задержать меня.

— Если когда-нибудь вернешься к этим бумагам, проверь не только меня. Проверь, откуда их получили.

Я села в машину и назвала водителю адрес нотариуса. Артем остался у входа. В боковом зеркале он быстро уменьшился, когда такси влилось в поток.

До нотариальной конторы мы доехали за двадцать две минуты. Я успела просмотреть рабочую почту, ответить на два сообщения и подтвердить встречу с новым работодателем. К тому моменту, когда мне выдали соглашение, опись Артема стала еще одним документом, который я сознательно не приняла.

В тот день я считала отказ последним правильным решением нашего брака.