Двенадцать лет назад вереница неудач закончилась трагедией: умер отец. Мама так тосковала по нему, что врачи лишь разводили руками:

— Она просто не хочет жить.

Здесь медицина бессильна.

Дорогостоящее лечение у очередного чудо-доктора завершилось маленькой могилой с деревянным крестом на плавных тосканских холмах под гордыми кипарисами.

А в августе я забирала историю болезни мамы из архива, как велит итальянская медбюрократия. Именно там меня и поджидал Алекс. Брутальный хирург-красавец с сердцем, словно тёплая начинка шоколадного суфле и глазами цвета пино нуар.

Вскоре мы поженились и не разлучались никогда. Только раз в год, летом, я уезжала на неделю навестить одинокую бабулю. Она не хотела ничего знать о заграничной жизни с тех пор, как родители в лихие девяностые увезли меня в другую страну. Но этой зимой пришлось вернуться на родину. Надолго.

Мы с Алексом дошли до паспортного контроля, задержали взгляд друг на друге. Муж крепко обнял, он делал так каждый раз на протяжении десяти лет. Ровно столько длился наш счастливый брак. Помню, как однажды он сказал:

— Знаю, что моя Ева — из Москвы. Ничего не остаётся, как отпустить тебя.

Вместо ответа я поцеловала его в колючие щеки, провела ладонью по чёрным волосам, где уже проступала первая несмелая седина. Обвила шею, посмотрела в глаза до головокружения:

— Ты ведь помнишь, что я люблю тебя, правда?

— Канешна! — неожиданно смешно ответил он по-русски, и в округлившихся глазах загорелся огонёк. Потом вернулся к итальянскому:

— Только почему ты плачешь? Всего неделя! А потом, счастье снова качнется в нашу сторону, оно не может длиться вечно. Иначе ты потеряешь его вкус.

— А я хочу, чтобы оно длилось вечно. Мне всё вкусно, — вытерла кулаком слезинки.

С чего это вдруг прослезилась? Каждый год уезжала, и через неделю меня уже встречало в аэропорту это любимое лицо.

— Счастье как маятник. У него свои циклы. У всего в этом подлунном мире свои циклы, — Алекс освободил мою пшеничную косу из-под шарфа и снова затянул его потуже. — Позвони, как доберёшься.

Он взял сумку, не обращая внимания на мои попытки перехватить её.

— Угу, — смирилась я. — Там не должно быть проблем с интернетом.

Вместо ответа он долго целовал мои губы, потом лицо. Смотрел так, словно мы расстаёмся минимум на год. Так было всегда.

— Всего неделя. Правда?

Я ответила поцелуем, потрепала его, как ребёнка, по щеке и снова поцеловала. Взяла брезентовую сумку и зашагала к стеклянной кабинке, где меня уже ждал улыбчивый полицейский, сложив руки на груди:

— Buongiorno! В Москву летите? Домой?

Я кивнула, протянула паспорт.

Он зашелестел страницами, вернул документ и пожелал:

— Buon viaggio! Счастливого пути!

Мысль вспыхнула воспоминанием: «Счастье циклично? Может, у него ещё и своя цена есть? Нет уж! Я заплатила сполна. Всегда была хорошей, любящей женой, неплохой невесткой, дочкой, внучкой».

Я махнула Алексу на прощание и нырнула в узкий проход в сторону своего выхода на посадку.

Москва встретила сильным снегопадом. В такси пела Глюкоза: «А снег идёт…», пахло хвоей. До Нового года оставалось пару недель. Я мечтала встретить его с Алексом, без шумных компаний. Только он, бутылка просекко, экзотические фрукты с мороженым и «Феличита» Аль Бано.

Мы уже давно выехали за пределы мегаполиса. За окном показалась огромная ёлка, деревянная голубая избушка с белыми резными ставнями, чуть поодаль — кособокий сарай. Белый снежный плед превратил их в сказочных молчаливых гигантов.

Таксист в кожаной кепке остановился у калитки, я протянула ему купюру:

— Сдачи не нужно.

Водитель что-то благодарно забубнил, улыбнулся, проворно выскочил из салона, подавая мне сумку. Я попрощалась, шагая в сторону дома. Под ногами хрустел снег, на носу таяли снежинки, пахло морозом. Как хорошо! Добро пожаловать в детство!

Правда, окна, в которых раньше горел свет, выглядели теперь пустыми глазницами, напоминали о том, что бабушки больше нет. Уже завтра мне предстоит заниматься оформлением наследства.

Полгода спустя после похорон внутри все еще пахло корвалолом и пряным кислым тестом. Только теперь запах стал затхлым, будто забыл, что когда‑то был чьей-то радостью. Я поёжилась от холода, надела её тёплую коричневую душегрейку, нашла корзину с дровами, сложила их в печь.

Конец ознакомительного фрагмента.