Любимым Учителям посвящается

Вместо предисловия

Долгое время я представляла себе, как напишу здесь:

«Все имена и события вымышлены.

Любые совпадения с реально живущими людьми случайны.»

Эти слова как щит, как броня или даже – как презерватив. Полезные вещи. Но правда в том, что для моего произведения они не нужны. Вы ведь не используете презерватив, когда хотите зачать ребенка?

Я не утверждаю, что все было ровно так – буква в букву, и для каждого из героев. Это не суд. Но не могу не сказать и следующего:

Главные из описанных событий и людей не вымышлены.

А любые совпадения – лишь не изученные закономерности.

# 1

Москва – Владивосток – Узбекистан

Я захожу в самолет и ищу свое место. Внимательно вглядываюсь в пассажиров на разных креслах: 14 – семья с маленьким ребенком. 26 – молодая пара, приклеившаяся друг к другу губами. 38 – веселые на подвыпитии парни. Лететь больше 8 часов. С кем из них?

43. Мое место. В соседи мне достаются мужчина лет 40 с мальчиком-дошкольником, узбеки. Что они забыли во Владивостоке? Какими окажутся спутниками?

Самолет разгоняется и взлетает. Что говорят бортпроводники – не слышно, мы сидим в хвосте самолета. Постепенно разгоняется и мой сосед. Его слышно отлично, даже через наушники, даже через «не хочу». Он представляется не сразу, уже после того, как рассказывает про сорта гладких персиков и крупных абрикосов. Уже после того, как хвалится своим фруктовым садом под Бухарой и фермой под Владивостоком.

Зовут его Ихтийор – с узбекского «свободный человек». Говорит он об этом гордо, так чтобы чувствовалось: не зря ему дали такое имя. Высокий и нескладный, он с трудом помещается в узкое кресло самолета и перемешивает жалобы на авиакомпанию с восторгом по поводу своих успехов.

Ихтийор живет во Владивостоке уже 18 лет. Родом он из Бухары. Как занесло? Он достает телефон, в котором заготовлена нужная подборка фотографий как иллюстрации товаров у продавцов-консультантов.

Служил в Кремлевском карауле в Москве – «Посмотри, как мне идет форма, все говорят» – и хотел продолжать службу, но ему отказали. От обиды он, как человек свободный, взял и уехал на Дальний Восток к матери.

Сегодня они летят из дома домой. Ихтийор называет домом и Бухару, и Владивосток.

Я интересуюсь судьбой мальчика, тихого, неожиданно воспитанного для своих лет. Меня удивляет, что он ни разу не вмешивается в наш разговор, не дергает отца. Мальчик спокойно принимает даже новость о том, что встроенный в спинку кресла телевизор не будет показывать мультики во время 8-часового полета.

Ихтийор отвечает коротко: мальчик – племянник, живет во Владивостоке, ездил в гости. И переводит тему на свою новорожденную дочку; чистые узбекские помидоры, а не пластиковые китайские; арбузы, которые так хорошо «идут дома в жару». Он снова становится не просто многословен, а неумолкаем. Каждый тезис своей речи сосед подкрепляет фотографиями в смартфоне.

Голос бортпроводницы снова о чем-то шуршит. Ихтийор снова хвастается то ли фермой, то ли садом: фруктами, которые выросли дома. Самолет бойко гудит. Я смиряюсь с гулом и начинаю наслаждаться ситуацией.

Спустя час соседи теряются где-то на просторах самолета. Воспользовавшись моментом, иду в уборную и нахожу около нее мальчика. Он стоит слегка в стороне, так что непонятно, ждет он дядю или свою очередь. Сначала в дверях исчезают девочка с мамой, потом девушка-подросток и, наконец, остаемся мы вдвоем. Мой маленький сосед продолжает стоять неподвижно.

–– Ты идешь? – спрашиваю его я, но он мотает головой и показывает мне, чтобы шла я.

После меня заходит он, не запирается, и я, повинуясь какому-то неожиданно семейно-командному духу, останавливаюсь и жду его. Ихтийор озирается и быстро двигается по салону: от наших мест в переднюю часть самолета – и ко мне.

–– Он здесь, –– отвечаю я на незаданный, но очевидный вопрос, и только тогда ухожу. Мне неловко, что я ждала незнакомого ребенка из туалета, и не хочется, чтобы его дядя понял это. Но оставить его одного я почему-то тоже не могла.

Через несколько часов полета я узнаю о мальчике больше. Он жил под Бухарой с отцом, который бросил сестру Ихтийора и совсем не занимался сыном. Мальчик пас скот, не ходил в школу и по несколько дней не мылся. Я понимаю, что мальчик молчит не потому, что хорошо воспитан, а как раз наоборот. Он забит, напуган и не знает русского, на котором мы говорим. Да и узбекского толком. Несмотря на то, что он закончил второй класс в Узбекистане, выглядит не старше шестилетки и до сих пор не умеет читать по-узбекски. Ихтийор ездил забирать племянника во Владивосток, чтобы он жил с матерью.

Мы заводим разговор с мальчишкой: каждый на своем и о своем, вероятно. С мальчиками вообще такое бывает, даже если им не 8, и они не узбеки. Мы вместе рассматриваем необычные модели самолетов в бортовом журнале. Мальчику особенно нравится дизайн с гепардом, а мне – с тигром. Я нахожу в его бровях удивительно точное сходство со своей ссадиной, которая появилась у меня за несколько дней до полета. Я рычу и показываю ребенку на тигра в журнале. Он впервые за весь полет улыбается и выглядит хорошеньким. Он тоже видит сходство между мною, в рыжей футболке с замазанной йодом раной, и тигром на фото.

Ихтийор приносит пиво себе и сок нам. Затем достает сумку, и передо мной раскрывается Узбекистан с самой вкусной стороны. Мягкая домашняя халва, свежий жареный миндаль, абрикосовые фисташки, крошечный кругленький сыр «курт» – тоже домашний, конечно.

С соседнего ряда поднимается пожилая женщина в красном, с татуированными бровями, и с улыбкой протягивает нам горсть черешни, говоря что-то по-узбекски.

Я узнаю ее. Это ее я обогнала в очереди на регистрацию, и только по недовольной реплике ее спутницы поняла, что они вообще стояли в очереди.

–– Вы ее знаете?

Ихтийор говорит по-русски не особенно четко. В этот раз я понимаю слова «нет» и «невестка», которые плохо складываются в моем московском сознании друг с другом и с черешней. «Мать невестки», – решаю я. Брат Ихтийора тоже живет во Владивостоке.

Выпив пива, Ихтийор делится со мной своими сомнениями по поводу способностей русских копить деньги.

–– Узбекская стратегия, – говорит он, – заключается в том, чтобы сначала жениться и завести детей, а потом уже все остальное. Лет на 10 лет ужаться, поработать изо всех сил, чтобы заработать на дом, а дальше жить в свое удовольствие. У меня уже все есть, чего я хотел, веришь? И я живу на полную.

В представлении соседа «на полную» – это бухать до беспамятства и резать барана с друзьями по пятницам. Однако я ловлю себя на мысли, что он и правда живет на полную, от щедрот, угощая попутчиков узбекскими деликатесами и широко улыбаясь мелкими кривыми зубами.

Вдруг Ихтийор понижает голос и шепотом говорит:

–– Я узнал ее.

–– Кого?

Он бросает взгляд за плечо на женщину с черешней. В Москве уже ночь, во Владивостоке уже утро, Ихтийор уже выпил, а я уже устала и не могу ничего толком понять.

–– Она живет рядом с моей фермой. Год назад убили ее сына. Она приезжала в гости к невестке.

Женщина в красном улыбается. Я смотрю на нее, но вижу уже не ее, а свою тетю.

Мой брат тоже убил чьего-то сына.

Дядя служил, и они с семьей несколько раз переезжали. Брат родился в Узбекистане и пошел в местный детский сад. Там он настолько влился в компанию узбекских детишек, что быстро освоил язык и даже перестал говорить по-русски. Из узбекского садика его забрали и отправили в русскоязычный – также скоро он стал заводилой и там. Неудивительно. Он рос энергичным и задорным, обожал общаться, всегда запросто ладил с детьми и умел рассмешить взрослых. Таким он и остался, когда его узнала я.

Мы познакомились с братом, когда мне было 10, а он уже собирался жениться. Они с невестой перебрались из Узбекистана в Москву, и я сразу признала в незнакомом прежде молодом человеке родственника. Или точнее того, с кем мне хотелось бы быть связанной кровью.

Хабаровск – Улан-Удэ – Алтай

I

На Дальнем Востоке стоит непривычная для меня жара. Обычные 20 градусов ощущаются как все 35. Дышать нечем. Солнце обжигает. В первый же день я обгораю так, что всю поездку с меня сходит кожа. А вместе с ней как будто и оболочка, в которой я привыкла жить последние несколько лет.

В поезд Хабаровск – Улан-Удэ я захожу в шортах и открытом топе и сразу чувствую себя неприлично раздетой. Мне предстоят двое с лишним суток в плацкартном вагоне, полном парней. Я смущаюсь и одновременно злюсь.

– Мальчики хорошие, тихие, обижать не будут, –– говорит мне проводница, –– но, если что, зови.

Поначалу в поезде все слегка настороже к новичкам. В нашем вагоне таких мало, но я одна из них. Независимое молчание граничит с высокомерием и затягивается.

Бритые головы, полуказеная одежда, схожие манеры. Они возвращаются на Алтай со срочной службы в Уссурийске. Говорят только об армии и через слово вставляют «понял», когда обращаются друг к другу.

–– Ну я в наряд тогда заступил, понял? И пропустил все, понял?

Большинство из них еще совсем мальчики, им только исполнилось 19. Это читается в их то робких, то дерзких взглядах, перешептываниях, резких движениях и отрывистых смешках. От них так и веет мальчишеством. Тем, которое не умеешь замечать, когда ты сам ребенок. Но мне скоро исполнится 28, а с девятнадцатилетними мальчиками я не была близка даже в свои 19. Сейчас я даже не удивляюсь, когда один из мальчиков нарочито задевает сначала меня, а потом мою книгу. Меня будто дергают за косичку, которую я не ношу с 12 лет.

Среди всех также безошибочно угадываются ребята постарше. Их всего двое. Они двигаются плавнее, а в глазах у них больше уверенности, чем детского задора. И все же они тоже младше меня.

Во мне борются стеснительность и жажда историй. Провести двое суток в молчании представляется мне унылым опытом. Познакомиться самой с ротой парней – пугающим.

Я едва ли не единственная девушка в вагоне, а они все – парни, отлично знакомые между собой. Никто из них не заводит со мной разговор.

Несмотря ни на что, попутчиков я воспринимаю как данность. Почему-то именно они. Почему-то именно со мной. Мы вместе заперты в доме на колесах только сейчас, на ограниченный срок. Хочешь, считай случайностью, хочешь – судьбой.