На русском языке публикуется впервые

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Original Title: The Girl Who Speaks Bear

Text copyright © Sophie Anderson, 2019

First published in the UK in 2023 by Usborne Publishing Limited, Usborne House, 83–85 Saff ron Hill, London EC1N 8RT, England. usborne.com

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

⁂

Моему мужу Нику и нашей младшенькой мишутке Эрте посвящаю.

За то, что за руку ведёте меня по лесу, не давая заблудиться в дебрях

Пролог

Я помню медведицу, которая растила меня. Помню, как зарывалась лицом в её уютное, тёплое брюхо. Поросшие густой шерстью лапищи надёжно укрывали меня от кусачих зимних ветров. Помню раскаты нутряного храпа в зимней тиши леса, облачка пара от размеренного медвежьего дыхания, отдающего запахами лесных ягод и кедровых орешков.

Моя приёмная мать, Мамочка, говорит, что мне было года два, когда она нашла меня возле берлоги в горной пещере. Говорит, я стояла босиком на снегу, совсем голенькая, но с розовыми щёчками, и улыбалась до ушей. Я поковыляла прямо к ней, протянула ручки и нежно рыкнула. Мамочка подхватила меня на руки, а я положила голову ей на плечо, обвилась ножками вокруг её пояса и тут же заснула. Послушать Мамочку, так она с первой минуты поняла, что нам с ней суждено быть вместе. Но как знать, с кем мне суждено быть вместе, если я даже не знаю, какого я рода-племени?

Мамочка заглянула в пещеру – вдруг там найдутся какие-нибудь подсказки, откуда я взялась и кто мои родители. Но внутри ничего такого не нашлось, только пожилая медведица мирно посапывала в зимней спячке. Не желая потревожить её сон, Мамочка тихонько выбралась из пещеры и понесла меня к себе в дом, стоящий на краю Снежного леса.

Мне очень нравится жить с Мамочкой. По мне, так лучшей мамы на всём свете не найти, но о медведице я тоже частенько вспоминаю. Я гадаю, помнит ли она меня, а может быть, даже скучает по мне. Мысли о ней занимают меня не меньше, чем мысли о моих настоящих родителях. О тех, кто, должно быть, потерял меня в лесу – или нарочно оставил там.

Придёт день, и я разузнаю всё-всё о своём прошлом. Надеюсь, не окажется, что я всего лишь младенец, которого родители бросили за ненадобностью. Вот бы это была сказка с настоящими чудесами, вот бы в ней говорилось, кто я такая и почему так отличаюсь от своих сверстников, почему слышу тихий шёпот деревьев, почему всегда чувствую лес и он так сильно влечёт меня.

Глава 1. Янка-Медведь

Все называют меня Янка-Медведь. Но не потому, что меня нашли возле медвежьей берлоги – об этом знают всего два-три человека. Прозвище Янка-Медведь неспроста приклеилось ко мне – я и правда на удивление крупная, высокая и сильная.

Я каланчой возвышаюсь над такими же, как я, двенадцатилетними ребятами, да и над большинством взрослых тоже. И силы во мне побольше, чем в любом из них. Я сильней даже ледорезчиков, лесорубов и тех немногих охотников-собирателей, которые отваживаются заходить в глубь Снежного леса.

В нашей деревеньке на южной окраине леса проживает с сотню человек. И все они сейчас толкутся на деревенской площади, занятые приготовлениями к завтрашнему празднику.

Снег искрится на солнце, воздух наэлектризован радостным волнением и предпраздничной суматохой. Ещё бы! Зима больше чем по полгода держит нашу деревеньку в плену лютых морозов. И завтра у нас знаменательный день – начнётся Великотаяние снегов. На Большой Заморозице вскроется лёд, Снежный лес сбросит своё белое убранство. И я смогу бродить под пологом нежной молодой листвы. В глубь леса не пойду – не хочу, чтобы Мамочка тревожилась за меня. Но от одной мысли, что я стою под зеленеющими ивами и перешёптывающимися соснами, щёки мне покалывают тоненькие иголочки счастья.

Меня зовут на помощь, и я иду через площадь, останавливаюсь поддержать тяжёлые деревянные балки, пока плотники сооружают сцену для завтрашнего представления. Потом помогаю вбить в мёрзлую землю столбы для состязаний по лазанью. Тащу с берега реки сани, поскрипывающие под тяжестью здоровенных глыб льда – это для ледяной крепости. Она уже и так высотой с наш деревенский дом собраний, но ребятня упорно карабкается по сверкающим на солнце стенкам, чтобы ещё надстроить крепость.

Наконец я выхожу на середину площади, где мой лучший друг Саша складывает дрова шалашом для праздничного костра. Я улыбаюсь и машу ему рукой.

– Привет, Саша.

Саша улыбается в ответ из-под своей огромной меховой шапки.

– Здоро́во, Янка.

Мы с ним закадычные друзья с тех пор, как я вытащила его из зарослей крапивы – мне тогда было три года, а ему – все пять. Я натёрла ему ожоги листьями подорожника и попросила взобраться вместе со мной на дерево. Мамочка утверждает, что именно тогда я первый раз в жизни заговорила.

Саша долговязый, с длиннющими, как у цапли, ногами. До этой зимы мы с ним были почти одного роста, но за последнее время я так вымахала, что теперь запросто смотрю поверх его макушки. Я и представить не могла, что буду такой высокой, и кто знает, привыкну ли я когда-нибудь к своему огромному росту.

– Как думаешь, дотащим? – спрашивает Саша, приподнимая конец здоровенного бревна.

– Я и одна с ним управлюсь.

Я взваливаю бревно себе на плечо, и под его тяжестью мои ноги глубоко проваливаются в снег. Саша хватает бревно поменьше, и мы бок о бок топаем к месту для костра.

Нас обгоняет Иван, двоюродный братишка Саши, с целой охапкой веток. При виде меня он широко распахивает глаза и расплывается в улыбке.

– Ох и силачка ты, Янка, прямо как медведь.

Пристраиваю бревно к другим и улыбаюсь Ване. Я ничуточки не против, чтобы мою силу сравнивали с медвежьей. Совсем. Ну почти. Правда, это лишний раз напоминает мне, что я не такая, как другие, – не только из-за своих роста и силы.

Все местные жители родились здесь, в деревне, – как их родители и бабушки-дедушки. Они ходят в прадедовских шубах, которые передаются в их семьях от поколения к поколению, а ночами укрываются стёгаными одеялами, сшитыми их прабабками. Одна я знать не знаю, кто мои настоящие родители и как я очутилась в берлоге у медведицы. От неведения у меня в душе с каждым годом понемногу расползается прореха.

Я забрасываю на плечо следующее бревно и прогоняю из головы эти постылые мысли. Вскоре шалаш из дров делается высотой с меня, и я улыбаюсь, представляя, как жарко и весело завтра будет гореть костёр.

Невдалеке Саша болтает и смеётся с ребятами, которые уже слезли со стен ледяной крепости. Шапку он снял, и его непослушные вихры торчат во все стороны. Я знаю этих ребят. Что немудрено, ведь на всю деревню нас, детей, не больше двух десятков, и мы ходим в одну школу, так что мне вроде бы нечего их стесняться. Иду к ним, но, как на грех, умудряюсь споткнуться. Хорошо хоть, они не заметили, как я стушевалась. Наверное, слишком увлечённо строят планы на завтрашний праздник. Или я слишком рослая, чтобы они разглядели мою смущённую улыбку. Втягиваю голову в плечи и подгибаю коленки, но всё равно ростом не вписываюсь в их компанию. И чувствую себя кукушонком среди воробышков.

Между тем блёклое небо постепенно темнеет и колючий морозец даёт о себе знать. Зима на исходе, но до весеннего тепла ещё далеко. Днём снег тает на солнце, а к вечеру подмораживает, и пожалуйста – за ночь снова нарастает лёд и острые длинные сосульки.

Мимо летит снегирь, так близко, что легонько чиркает крылом мою щёку. Он взмывает ввысь и уносится в сторону леса. Отсюда мне видны лишь тоненькие голые ветки на верхушках деревьев, но они, как толстые канаты, притягивают меня. Лишь у вершины холма, который возвышается над нашей деревней, я вдруг замечаю, как далеко ушла от остальных.

Меня нагоняет Саша и, подстроившись под мой шаг, пихает кулаком в плечо.

– Ты чего? – Я пихаю друга в ответ, но, как ни стараюсь смягчить удар, едва не сбиваю его с ног. В руках у Саши коньки, которые тесёмками подвязываются к ботинкам.

– Хочу всё-таки обогнать тебя. Давай вперегонки до моего дома?

– Давай! – Сердце радостно подпрыгивает у меня в груди, но тут же падает, когда я вспоминаю, что на мне ботинки не для коньков – за зиму я выросла из целых трёх пар и не могу позволить себе обзавестись четвёртой. Меня здорово пугает, что я так быстро расту – настолько быстрее, чем в прошлые годы, что по ночам у меня ноют ноги. Я для вида хлопаю себя по карманам и вздыхаю: – Тьфу ты, забыла коньки дома.

– Как, опять? – разочарованно бурчит Саша.

– Нисколько не обижусь, если ты прокатишься без меня.

Я останавливаюсь на вершине холма. Отсюда со склона сбегает покрытая ровной ледяной коркой дорожка, ведущая до Сашиного дома и дальше, до нашего с Мамочкой порога. Саша обожает коньки, он скользит по льду легко и изящно, как ласточка в полёте. Но сейчас он не надевает коньков.

– А, ладно, давай лучше вместе прогуляемся по лесу. – Он идёт к старому кривому вязу с шишковатым стволом, по которому мы маленькими любили взбираться. За вязом между деревьями петляет тропинка, обегающая кругом наш и Сашин участки. Саша знает, что это моя любимая дорога с холма к дому. У меня сразу теплеет на душе. Всё-таки не зря Саша мой лучший друг.

Войти в Снежный лес – всё равно что попасть в другой мир. Деревья высятся до самого неба, и рядом с ними я чувствую себя совсем маленькой. В мозгу у меня что-то щёлкает, и все мои чувства разом оживают. Иногда в лесу мне кажется, что я в шаге от своего прошлого и вот-вот расслышу его в звуках ветра.

– Небось тоже праздника ждёшь, а? – спрашивает Саша, и глаза его сияют от предвкушения.

Я киваю. И перебираю в уме развлечения, которые ожидают нас завтра: будут всякие игры, музыка, представления, я буду наперегонки с Сашей скатываться на санках по обледеневшему за ночь склону холма и ещё побегу через огненный лабиринт, а возле выхода меня будут ожидать надёжные объятия Мамочки.

Вообще-то лабиринт никакой не огненный, а просто на широких подмостках развешивают шёлковые полотнища, разрезанные и раскрашенные так, чтобы напоминать трепещущие на ветру языки пламени. Состязания в лабиринте происходят под самый конец вечера: все гуртом забегают внутрь и стараются отыскать дорогу под вопли и смех тех, кто запутался в полотнищах или заблудился, а выигравшие выскакивают наружу с раскрасневшимися, как будто опалёнными огнём, лицами.

В первый раз я бежала через лабиринт года в три или четыре и порядком тру́сила, и тогда Мамочка встала у его противоположного конца и махала мне рукой, показывая, куда бежать. Хотя я давно выросла и уже не боюсь, Мамочка по-прежнему встречает меня у выхода из лабиринта.

– Я больше всего жду осады ледяной крепости, – мечтательно говорит Саша и улыбается во весь рот, – видела, какую в этот раз махину выстроили?

– Ага, повыше дома собраний будет, – рассеянно бормочу я, потому что сейчас меня больше всего занимают звуки леса. Я подныриваю под ветку, и снег с неё просыпается мне за шиворот.

У леса бывают свои настроения. Сейчас, например, он полон беспокойства – с веток тяжело шлёпается подтаявший снег, птицы взволнованно гомонят и хлопают крыльями, мелкое зверьё взбегает вверх по стволам, снуёт по прорытым в снегу ходам.

Саша говорит о завтрашних аттракционах, но я почти не понимаю его, взбудораженная странным чувством: лес пытается что-то сказать мне.

– Янка? – окликает меня Саша.

– А? Что?

– Опять, что ли, лес слушала? – с улыбкой спрашивает Саша. – И как, сказал он тебе, кто ты?

Я вспыхиваю от смущения. Мы с Сашей с малых лет привыкли выкладывать друг другу всё без утайки. Но с некоторых пор мне не хочется до конца раскрываться перед ним. Пусть бы он лучше не знал, что я слышу голоса леса или что я жажду узнать о своём прошлом.

– Мне зайти за тобой завтра? – спрашивает Саша.

– Не-а, я должна помочь Мамочке отвезти её снадобья на ярмарку и ещё установить ей палатку, так что мы выезжаем на рассвете.

– Давай зайду, заодно и пособлю вам.

– Вовсе это не обязательно.

– Я сам так хочу. Родители на заре поедут за бабушкой с дедом, уже и сани приготовили, так что завтра утром я вольная птица, – кричит Саша и бежит через сад, расположенный на задах их дома. – До завтра, Янка!

Я сворачиваю к нашему с Мамочкой саду и останавливаюсь под соснами на его краю, потому что хочу ещё хоть чуть-чуть побыть возле леса.

Наш сад, как и Сашин, подходит к самому лесу и ничем не отгорожен. Сейчас это всего лишь клочок голой, укутанной снежным покрывалом земли, но, как пройдёт Великотаяние снегов, мы с Мамочкой вскопаем его и засеем семенами разных растений. К приходу долгих летних дней наш сад-огород оживёт, зазеленеет буйными травами, запестреет цветами, народит первые плоды-ягоды, над его разнотравьем будут танцевать пчёлы и виться бабочки.

Мамочка – травница и зарабатывает нам на жизнь тем, что собирает целебные травы, высушивает их, измельчает, перемешивает и изготовляет из них снадобья от всех болезней. Если я заболеваю, Мамочка знает, каким настоем поить меня, чтобы мне полегчало. Этой зимой она сделала для меня особое притирание, стоило мне пожаловаться, что по ночам у меня ломит ноги.

У нас говорят, что Мамочка умеет вылечить что угодно – а стоит ей захотеть, так и само небо вылечит, чтоб не кровоточило на закате! А всё потому, что в ней живёт мудрость Снежного леса. Мамочка и сама словно лес – неистовая и яростная, а в то же время кроткая и ласковая. Руки у неё гладкие, но при этом твёрдые, как молодая кора. Волосы тёмные, как тени между соснами. И от неё веет сладостью липового цвета.

Когда Мамочка была помоложе, она ходила собирать травы и ягоды для своих снадобий в самую глубь леса. Там-то она и нашла меня возле медвежьей берлоги. Теперь она в лес ни ногой, потому что все нужные травы произрастают в нашем саду-огороде.

Как и все в деревне, Мамочка твердит, что в лесу опасно, её главное дело в жизни – беречь меня от всех угроз и напастей. Я же только и мечтаю, чтобы она отпускала меня в лес хоть на чуточку дальше и я бы могла поразведать, что там и как. Но она ни в какую – говорит, а вдруг ты заблудишься, замёрзнешь или, того хуже, на тебя набросятся хищники, что водятся в чащах.

Вдруг я замечаю алый всполох на ветке дерева. Смотри-ка, ещё один упитанный, кругленький, как шарик, снегирь. Я улыбаюсь ему и сую руку в карман, где у меня всегда припасены для птиц семечки. Кладу их на раскрытую ладонь и издаю мелодичное печальное «фью-у», подражая его свисту.

Снегирь склоняет чёрную головку, переступает лапками вниз по ветке. Потом слетает ко мне на ладонь и трепещет крылышками.

– Янка!

У меня перехватывает дыхание. Чем угодно клянусь, он произнёс моё имя.

– Янка! – снова зовёт снегирь. – Янка-Медведь! Возвращайся в лес!

Таращусь на него, разинув рот. Я услышала всего лишь «фью-фью-у», но поняла смысл. Наклоняюсь к снегирю в надежде, что он просвистит мне что-нибудь ещё.

Но крохотные лапки уже резво взбегают по спинке моего нагольного тулупчика из шкуры северного оленя, и шустрый Мышеловчик, наша домашняя ласка, бросается с моего плеча прямёхонько на бедную птичку.