ПРЕДИСЛОВИЕ

Для восприятия полной картины надо найти причину, а следствие не заставит себя долго ждать. Ведь вся наша жизнь — сплошная череда причинно-следственных связей. Любое движение, поступок или слово ведет к следствию. Сейчас, когда я пишу, понимаю это. А в том далеком 1993 году мне всего десять лет, и я несусь на рынок за водкой для родителей. Худенький, нестриженый и грязный, в огромной отцовской куртке из потертого кожзама, ежедневно избиваемый и по три дня не кормленный, но ничем не отличающийся от большинства своих сверстников.

Хватало в то переломное время всякого. Постсоветская разруха, приведшая к тяжким последствиям… Да что говорить, страшная пора, беспощадная, анархическая. Где супротив коллективизма и дружбы народов выставлялась вперед разобщенность, где каждый сам за себя, наглая обособленность, сметающая преграды, идущая по головам, не знающая морали и границ. Стоит ли говорить о вылезших из ниоткуда «малиновых пиджаках», разборках, путанах, беспризорниках и повальном затуманивании обществом своих мозгов алкоголем и наркотиками? Думаю, не стоит. Потому как речь пойдет не об этом. И повествование вовсе не о лихих девяностых. Хотя употребление моими родителями алкоголя сыграло здесь самую что ни на есть решающую роль.

Но начну я с преступления. Преступления, которого могло и не случиться, если бы не щенок. Но в первую очередь нехватка денег, данных отцом на спиртное, поскольку цены в девяностые росли каждый день, а вернуться домой с пустыми руками — страшнее смерти. И вот сижу я на ступенях убогого чипка, что заполнили тогда рынки, и смотрю на себя в витрину — голодный белобрысый волчонок с вытаращенными, напуганными, блеклыми глазенками, взъерошенный и поливаемый промозглым дождем со снегом. Я в отчаянии всматриваюсь в лица прохожих, но они сухи и враждебны.

Люди плывут мимо тусклым безрадостным потоком, уткнувшись взглядами себе под ноги и лишь изредка поднимая глаза, а в них — вопрос: «Как так получилось, что мы в беде? Мы голодны и обездолены?» Но нет сейчас для них ответа. Все одинаковы. И, несмотря на напускную веселость подвыпивших, зазывающих к себе торговцев, несмотря на потоки музыки из хаотично натыканных тут и там ларьков и танцующих вокруг них алкашей, все хмуро, напряженно, нервно. К любому из толпы поднеси спичку — и будет взрыв.

Ноябрьский ветер гонит рябь по лужам и пронизывает насквозь через тяжелую, набрякшую от воды отцовскую куртку. Ноги в старых кедах промокли, но я ничего не чувствую. И дрожу не от холода, а от страха. Ведь не зажили еще раны от предыдущих приступов отцовской «любви к воспитанию». Под глазом синяк, в ушах — звон от оплеухи, и зад саднит от недавнего пинка «для ускорения». Странно, но мне не жаль себя. Я давно привык так жить. Для меня голод и холод не так страшны, как побои, а побои не так страшны, как детский дом.

В последнее время мне напоминают об этом месте постоянно. Меня пугают им родители, друзья родителей и мои друзья-беспризорники, уже там побывавшие и успешно сбежавшие из застенков. При слове «интернат» глаза их округляются в страхе. А поскольку я мал и лишен пока навыков зрелого анализа, то представляется мне это заведение чем-то вроде пыточной. Лучше уж побои и лишения, чем туда!

Однако сиди не сиди, а надо возвращаться домой. Одна только мысль о реакции отца на то, что я не принес ему «лекарство», как он называл спиртное, вгоняет в ступор, и поэтому я не могу сдвинуться с места. Из забегаловки доносился запах выпечки и жареной капусты. Я втянул его ноздрями, закрыл глаза и побренчал мелочью в кармане. «Эх, были бы эти деньги мои! Я бы купил беляшей…»

Воображение тут же нарисовало картины из прошлого. Из времени «до». Праздничный стол, заставленный советскими деликатесами: оливье, шпроты, печеная курица с картошкой. Такими понятными тогда и такими недосягаемыми в эту минуту. Грезится мне торт, что выносили в конце, после того как все уже наелись, что резали скрупулезно и филигранно и раздавали по головам. А места в животах уже нет — все сыты. И значит, большую его часть соберут с тарелок и отправят в холодильник, чтобы полакомиться завтра. И от этого предвкушения даже спать ложиться как-то радостней.

Не открывая глаз, я нащупал на своей впалой мальчишеской груди крестик, подаренный мне бабушкой. И пока мысли мои направлены в сторону торта, пока еще не омрачены безысходностью ситуации и осознанием предстоящей встречи с отцом — я молюсь. Делать этого я особо не умею и не имею еще никакого понятия о Боге и вере, а потому просто загадываю желание, в конце обязательно «Аминь» и поцелуй.

И загадал я тогда, насколько помню, торт и беляшей, что своим ароматом сводили мой пустой желудок с ума. А когда открыл-таки глаза, передо мной уже сидел он. Щенок. С этого момента и затикала бомба. И была в этом предпосылка к преступлению. Щенок — черно-белый, крупный, обычная дворняга, коих не счесть. Хвост у него толстый и крючком, но, кроме хвоста, ничего больше толстого — кости, обтянутые кожей, мокрой кожей, плешивый, и лапа подбита. То и дело он наклонялся полизать ее, а полижет — и прижимает заискивающе уши, смотрит слезящимися выпуклыми глазами, будто плачет, и елозит по грязи своим толстым хвостом. Я погладил его, а зря, не надо было его трогать, надо было бежать домой, пока не поздно, пока я еще не обезумел, но поздно — погладил. Щенячий хвост забился, разбрызгивая вокруг жижу, а пес тихонько засвистел.

— Что? Голодный? Замерз? — спросил я.

Щенок привстал, прихрамывая, обернулся вокруг своей оси и ткнул холодным носом в мою руку.

Я вздрогнул и вздохнул:

— Нечем мне помочь тебе, самому не лучше…

Щенок задрожал и вскинул лапу мне на колено. Задел карман с деньгами — гулко брякнуло мелочью... Гулко брякнуло в моей голове, словно сигнал к действию — сигнал совершить поступок, за который потом расплата. Расплата, меняющая судьбу.

И то, что только брякало, засвербило навязчивой мыслью: «На бутылку не хватает, и так получать на орехи от отца… Я одинаково буду бит, так почему бы не за дело хотя бы?» К мыслям прибавились плачущие собачьи глаза и одурманивающие запахи из забегаловки. В минутном порыве бесшабашности и ослеплении разума в три коротких прыжка я преодолел ступени и достиг дверей кафе.

Забежал, тяжело дыша, высыпал мелочь на щербатое блюдце и, словно боясь передумать, прокричал:

— Мне беляшей! На все!

Продавщица выпучила на меня хмельные глаза и, жуя жвачку напомаженным ртом, пробурчала:

— Че орешь-то?

Не спеша пересчитав деньги, она хмыкнула, взяла салфеткой два беляша и протянула мне. Это немного разочаровало, но отступать некуда.

— Че орал?..

Щенок все еще здесь, передвинулся на мое пригретое место и лег, свернувшись калачиком.

— По-братски! Не обижайся, что мало…

Он не обиделся. Съел один из двух беляшей и смотрит влюбленными глазами. Второй быстро исчез в моем пустом животе, и все! Теперь домой! Но я уже жалею о содеянном, паника охватывает меня и тоскливо сосет под ложечкой: «Что же я наделал? Что же теперь будет?» Душа от страха ухает вниз и стучится сердцем в животе.

Я обхватил голову руками и зажмурился. Равнодушный ветер задувает в правое ухо, по спине бежит вода, меня трясет от холода и непонятного чувства стыда. Преступление, я совершил преступление! Вот оно.

— Эй, парень… — слышу я голос. — На, возьми!

Я открыл глаза и увидел своего отца. Это он — и не он. Рядом со мной отец, но моложе и без следов алкоголизма на лице. Я в недоумении. Но в руках у него пакет с беляшами, и он сует его мне.

— Не наелся ведь, возьми! Больше ничем помочь не могу, нельзя нарушать хода… Крепись, парень, дальше будет легче… — Он потрепал меня по голове, погладил щенка, а тот, словно узнал его, затанцевал, закружился и заскулил от радости. Затем незнакомец ушел, смешался с серой массой людей, будто его и не было. А я сидел, вздрагивая от неожиданности, словно увидел привидение, и оторопело ел беляши, не забывая подкармливать собаку, которая смотрела в толпу, выискивая глазами растворившегося в ней человека.

А дальше было убийство. Мое убийство. Сначала была дорога, увязавшийся за мной Дружок, как я окрестил щенка, вечереющие улицы города, от этого не становившиеся менее людными, холод, который не было уж сил терпеть, и дождь, который даже не думал прекращаться. Потом захламленная, провонявшая помоями и табаком прихожая. И моя слабенькая надежда на благополучный исход — ведь я ребенок и верю еще в чудеса. А вдруг забудут, куда меня посылали? А вдруг? Да и тот молодой человек, так похожий на отца, сказал, что будет легче. Но чуда не случилось, потому как потом был тот мой отец, что пьянь подзаборная и хочет похмелиться.

Из родительской спальни, хрипло кашляя, бормоча сквозь замятую бороду ругательства, водя красными глазами в полумраке квартиры и трясясь каждой клеточкой тела, он выполз и пошел ко мне навстречу с протянутой рукой, как бы собираясь взять то, чего так долго ждал. Но мне нечего было вложить в эту руку. От страха и предчувствия я сжался, втянул голову в плечи и зажмурился.

— Где? — прохрипел он так близко, что я почувствовал его зловонное, угарное дыхание.

— Я потерял деньги…

На мгновение разлилась тишина. Немая, пропитанная электрическим напряжением тишина. Я приоткрыл один глаз. Отец тяжело дышит, он не верит, он осознает. И в этот момент угораздило меня икнуть. А вместе с икотой, вероятно от ужаса ожидания расплаты, — отрыжка. Предательский дух только что съеденных беляшей невидимым лазутчиком залетел в ноздри отца. И он все понял.

— Жрал? — Он так близко, что борода его щекочет мое лицо, а я отстраняюсь, как привык поступать, когда он бьет меня, и смотрю будто со стороны. Слышу собачий лай — это Дружок почуял неладное и пытается защитить нас.

— Это еще что? — шипит отец и со всей своей непохмеленной силы бьет собаку в живот. Дружок визжит, прячется в ногах, я наклоняюсь, пытаюсь закрыть его собой.

— Он не виноват! За что?.. — закричал было я, но не успел продолжить, потому что прилетело мне в голову, да так сильно, что странно, как я еще остался в сознании. Я упал, а глаза отца совсем помутились, злобой перекосило его лицо, и через мгновение, когда гримаса стала больше походить на улыбку сумасшедшего, он продолжил методично, целенаправленно и медленно долбить в мою голову. Будто хотел расколоть ее и посмотреть, что там внутри. Я не кричу, только пытаюсь прикрыться руками, но это плохо помогает, ведь отец силен, несмотря на свое состояние, да еще и оттягивает мои руки, чтобы ударить в лицо.

Сквозь звон в ушах слышится шарканье. Как в тумане, словно привидение, выныривает из спальни мать. Ничего уже нет от нее прежней, полнотелой, цветущей, всегда наивно улыбающейся. Теперь она — изможденная непрекращающимися попойками баба, со всколоченными волосами, впалыми тусклыми глазами и обескровленным беззубым ртом. Она шамкает что-то в мою защиту, но бессильно, ведь так же боится попасть под горячую руку. Машет рукой и уходит на кухню, там включает воду, и слышится мне бормотание. Что-то вроде «не лезь!» и «убьет ведь пацаненка!»

Экзекуция надо мной продолжается. Здесь не избиение — здесь убийство. Детоубийство. И в глазах у меня от боли прыгают уже огненные мухи, и я уже готов, согласен умереть, лишь бы все скорей закончилось и меня оставили бы в покое.

Тревожный стук кухонной двери, и щуплая рука приятеля отца тянет несмело его рукав:

— Оставь его… есть еще денежка-то, во… смотри…

Отец медленно поворачивает голову, дыхание его прерывисто, немигающий, пустой взгляд выхватывает купюру, зажатую в дрожащей руке.

— Оставь его…

Отец и сам уже потихоньку приходит в себя. Он устал. И глядит с облегчением на банкноту, но кряхтит и в последний раз прикладывается к моей пробитой черепушке. Решающий, видимо, раз, потому что я теряю сознание.

Что-то холодное и мокрое тычется в меня. Дружок, выбравшись из угла, где он прятался все это время, поскуливая, слизывает кровь с моего разбитого лица. Взрослые уже забыли обо мне, и из кухни доносятся обсуждения, чего и сколько брать. Я едва приподнялся и уселся на пятую точку, облокотившись о стену. С равнодушием ощупал голову — лицо всмятку, голова трещит, и все в кровище. А еще сперло дыхание, и к горлу подкатывает тошнота. Я попытался встать, оперся на одно колено, и все вокруг закружилось, запрыгало, тошнота стала нестерпимой, и меня вырвало. Злополучными беляшами, минутной слабостью, моим преступлением, за которое теперь расплата.

Меня рвало и рвало, я заблевал все полы в прихожей. И опасаясь, что отец вместо тряпки, вытрет их мной или собакой, открыл дверь, и выполз на лестничную клетку. И щенок рвался наружу, будто говоря: «Бежим, хозяин! Уносим ноги отсюда!»

Идти мне некуда, но потребность в бегстве — есть. Да и оставаться после того, что случилось, не представлялось возможным. И потому, скрепя сердце и поддерживая руками голову, я встаю и бегу вниз, на улицу. Мысли лихорадочно крутятся в поисках выхода из положения. Кое-как я умылся из лужи и на подгибающихся ногах поплелся подальше от подъезда в сторону вокзала. Теперь должна быть встреча.

Небо клубится сизыми тучами, злой ветер гонит и сталкивает, превращая их в рыхлые комья. Темнеющий горизонт, мерцает лиловым и малиновым, угрожающе шелестят деревья. Я одинок, со мной только щенок, но и в нем нет поддержки. Он так же беззащитен и ранен, как я. Мимо снуют прохожие, и им нет до нас дела — время такое. По краю тротуара дома, в них загораются окна, но дома для нас пусты, а двери закрыты. Безразличное время, глухое и слепое к таким, как я.