«Когда темнота следы покрывает,

Когда блуждаешь посреди мха,

Когда одиноко усыпаешь вне дома —

Колокола утихают,

И наяву опахнуло

Бесстрастным —

Возжелай и —

Взгляни на пасмур на белом небе:

В отраженьи дождя сияет рассвет!»

Часть I

Глава 1

а

По поверхности коры расползались трещины, бесстрастной сухости, превращая клетки в тлеющие угли. Селиан смотрел на мониторе в микроскоп, сужал глаза, устало-одиноко наблюдая, как тянется, ветвится, тяжестью тропа без жизни, и до сих пор не понимал, что происходит с тканями Масала’я’Мотемы: даже в герметичном стеклянном куполе напротив, в лабораторных условиях, способных веками удерживать клетки в консервации, – даже так кора потерянного дерева рассыпаясь засыпала (или наоборот?).

Живот зарычал. Юноша оторвался на секунду от монитора, заглянул в экран дополненной реальности, экзокортекса, чтобы заказать домой сушеные бананы, а после задержался: на реальном столе стояла голография, сделанная крестным.

Эта была своего рода панорама невольной жизни болотной совы. Склонившись над компьютером, Селиан видел только конец, но не хотел смотреть. Со скрипом откатился на кресле назад. Теперь: крохотная Афина, но уже с победоносным белым ликом в виде буквы «ви», хотя она еще не могла видеть из-за дефекта, – в руках у юного выпускника. Он проклинал тогда весь мир: первый день на работе, и уже исправление генома; как говорил куратор, нежелательно, чтобы, если вдруг ее отпустят из зоопарка, слепота передалась вольному потомству (не звучало ли излишне утилитарно? Хотел думать о всей Земле, но…).

Затем – Селиан пролетел дальше по голографии – Афина впервые посмотрела в душу. В отражении ее огромных зрачков, с тушью вокруг, он впервые в жизни увидел благодарность, не только на своем лице. Да, в тот день он еще благодарил сову за прозрение, чтобы куратор похвалил, но позже, когда именно на него свалили кормежку, воспитание…

Селиан пододвинулся к последнему моменту, на который мог смотреть. Афина, после долгих месяцев абилитации (помнилось, у нее одно крыло было на три сантиметра уже, чем надо), наконец слетела сама с искусственной веточки в вольере и приземлилась на плечо Селиана. Он от радости улыбнулся до боли в мышцах, пальцем пробрался под эгиду бежевых перьев и почесал под подбородком впервые. Ей так понравилось, что она отвела смущенно клювик и погладила его окрепшим крылом. После этого Афина подросла, и вокруг ее пухленького лика вырос пальмовый венок из белых перьев.

Селиан не стал досматривать. Помассировал глаза и с сожалением вернулся к монитору. Как всегда, ненавистная кора находилась на поздней стадии: иссыхала серея. Юноша клавиатурой ввел команды и добавил немного водного раствора на препарат. Потянулся к контроллеру микроскопа, чтобы увеличить масштаб. Пустой халат зашуршал, отвлекая, и юноша попытался сесть поудобнее, но кресло слишком прогибалось от напора: даже через одежду ощутил холод железа. Микроскоп моргнул пару раз. Общинный план коры сменился единичной клеткой. Вода подтекала к ее стенке. И малое сияние вспыхнуло на самой границе монитора. Капля, стягивая пепельной пленкой клетку, испарялась от жара. Селиан направил манипулятором окуляры к месту сияния, но не мог поймать: оно оставалось на грани, как далеко бы не заглядывали глаза микроскопа.

Тень накрыла монитор. Потемнела та непостижимая грань, и сияние внезапно исчезло. Селиан, едва погруженный в свои исследования, повернулся, с досадой уткнулся в одну из каменных нашивок на плече человека, лису с двумя хвостами, покрывшую всё белое плечо халата. А подняв чуть выше глаза, Селиана передернуло от взгляда крестного, холодного, как искусственные льды Антарктиды. За очками (он их носил не по здоровью) на его носу, льды увеличивались и казались более иллюзорными.

– Как твои достижения в этот раз? – Спросил мужчина и поправил нарощенные, слегка поседевшие, волосы в месте, где незнакомый человек не заметил бы залысины.

Селиан бросил безнадежный взгляд на монитор. Черная, выжженная кора, как всегда, вопреки законам природы, – мертва.

– Ты и сам можешь видеть. Опять… – Голос юноши прорезался, надорвался, как скрипка, от усталости.

Он резко встал – передвинул в компьютере на доске канбан свою задачу – фактически выбросил в мусор: опять неизвестность, опять неудача (кто вообще отслеживает эти спринты проектов, менеджеров нет же? Только вот этот, стоит, представитель круга, но он и сам всё видит…) – выключил монитор и побежал к выходу.

– О, и я вижу такой потенциал! Такой карьерный рост! Только тебе бы поторопиться, видишь ли, мы не укладываемся в план…

О, Селиан бежал как можно быстрее, перепрыгивая стыки стерильных, отполированных плит и не смотрел вниз, а мужчина в тени не поспевал: отражение ламп ослепляло, и он даже снял очки, потому что в комнате они одни, и открыл портсигар, который носил вместо часов, а вместо сигарет там красовалось зеркало – мужчина оценивал себя.

– Роткив! – Селиан бросил халат на вешалку у двери и развернулся. – Какой план! У нас заканчиваются запасы. Передай еще раз… Да сколько угодно раз!.. Совету директоров, что нам нужна экспедиция за город. Я не смогу узнать, если…

Селиан тяжело выдохнул. Мысли об этой компании, всего лишь клетке в механизме кейрецу, раздражали. Прикрыл и помассировал глаза.

– Хорошо-хорошо, но не надейся только на них… – Он, довольный, закрыл портсигар. – Или меня.

Заметив, как подопечный возмущенно поморщился, Роткив подбежал поближе. Его всегда смущали эти слабые впадины на неясном лице Селиана: совсем не подходили легкой расплывчатости, как у незавершенной скульптуры, нарушали необычайное ощущение сопричастности к творческому процессу; и пусть кого-то (они Роткиву индифферентны) может пугать такая неполнота, пустота даже, напоминание о смертности, но эта мягкость – величайшая привлекательность.

– Хэй, посмотри!

Совенок открыл глаза, непонятного, за узкоскостью, цвета, грустные, потерянные, – грустные глаза. И Роткив провел рукой перед лицом – появилась монетка.

– Ты сможешь справиться сам. – Хоп, хоп, хоп, переходя с одного пальца на другой, взяла и – Роткив сомнул саму реальность в кулак, а потом показал пустую ладонь – монетка исчезла. – Даже если мир пытается раздавить… – тогда он потянулся к белым глиняным волосам Селиана – хоп, достал серебро из кортекса, показал, улыбаясь, – ты найдешь путь: ты истинно умен…

Хоп, монетка опять исчезла; потянулся к сердцу и – совенок перехватил руку, достал спрятанное в рукаве волшебство, ловко пожонглировал и подбросил щелчком обратно Роткиву.

– Я не… Ребенок. Уже. Есть вещи, которые нельзя просто взять и…

– Ты видишь это так? – Роткив убрал монетку в карман и надел очки, когда юноша повернулся и мыслью в префронтальной коре открыл механическую дверь, намереваясь сбежать. – Не забывай: если мы не вырастим это дерево, не выделим молекулы (или чем оно там с Сомниум Меморией борется), то болезнь может нас много лишить: выручки, клиентов… Карьеры… – Селиан со вздохом «Нас» вышел из комнаты, а Роткив опомнился и постарался уцепить: – Я рассказывал тебе, как бросил курить?

Юноша, к сожалению, помнил всё, поэтому бежал по освещенному коридору дальше, со скукой кивая тени позади.