Остаётся ли концепция зла полезной в постмодернистском контексте, где абсолютные ценности нивелированы и адаптированы под современность? Учитывая нынешнее нежелание судить других, какие ориентиры остаются, чтобы направлять наше поведение? Анализируя западные дебаты философов о зле XIX и XX веков, Форти делает вывод, что пора оставить позади «парадигму Достоевского»: дуалистическое видение всемогущего монстра, противостоящего абсолютным, беспомощным жертвам. Она перестала нейтрализовать зло. Вместо неё Форти предлагает иную генеалогию взаимосвязи зла и власти, которая сомневается в повторяющейся связи власти с нарушением закона. В основе зла сегодня — пассивное отношение к соблюдению правил, потребность в нормальности и стремление к повиновению, взращиваемые современными массовыми демократиями. В наше время зло важно исследовать через наше упрямое желание выжить любой ценой, а также нашу потребность в новых абсолютах. Книга «Новые демоны» призывает к этической жизни в биополитическую эпоху.
«Радикальное зло — это нечто, что никогда не может быть сведено к простому влечению субъекта или к простому результату единичного злобного действия или намерения. Только взаимодействуя со всеми остальными, герои порождают призму радикального зла.[...] Каждый из них даёт волю своей особой негативной силе: низменным инстинктам, хитрости, гордости или зависти, в зависимости от случая. Но все они разделяют один и тот же опыт нарушения границ, разрушения пределов и нарушения порядка элементов. Главную роль играет абсолютная свободная воля: свобода воли, доведённая до крайности. Каждый из героев, движимый своими собственными силами, становится одержимым всемогуществом — всемогуществом, которое когда-то было божественным атрибутом, а теперь превращено в человеческую черту».
Форти разработала философскую концепцию зла, которую она окрестила «Парадигмой Достоевского». Прослеживая контуры этой парадигмы в романах русского писателя и документируя её отголоски в критических проектах Фридриха Ницше, Зигмунда Фрейда, Мартина Хайдеггера, Эммануэля Левинаса и Примо Леви, Форти показывает, как определённое понимание зла управляет критической традицией, которую мы унаследовали от упомянутых выше философов. Но есть ещё одна традиция, идущая параллельно реконструируемой ею, и она задаёт вопрос о политическом зле. Ей заложил Макс Вебер, который, также черпал вдохновение в произведениях Достоевского. Однако Вебер меняет местами отношения между властью и злом и прокладывает особый курс, который в некоторых точках пересекается с траекторией Форти, но не совпадает с ней.
В «Новых демонах» Форти утверждает, что для современной критической философии крайне важно вновь создать аналитический лексикон, способный объяснить политическое зло. Как выражается Форти, «мы не можем и не должны переставать говорить о зле». Для неё ставки высоки:
«Многое, если не всё, зависит от проблемы страдания. Или, точнее, всё зависит от того, продолжает ли страдание быть для нас проблемой и каким образом. В философском плане всё зависит от того, какое значение мы придаём этому предельному феноменологическому данному — факту боли и страдания, — которое, даже после деконструкции его различных стратификаций смысла, остаётся перед нашими глазами. Речь идёт не о неизбежной реальности, которая неотделима от конечности и уязвимости нашей жизни, а, скорее, о том, что Эммануэль Левинас называет «бесполезным страданием», которое порождается человеческими отношениями и распространяется с различной интенсивностью и в разных масштабах в зависимости от социального и политического контекста».
Другими словами, если философы хотят понять существование страдания и структуры власти, посредством которых оно неравномерно распределяется, и хотят постичь, что подавляющая часть человеческих страданий «бесполезны», они должны разработать то, что можно назвать «аналитикой зла».
Первая половина книги прослеживает генеалогию того, что Форти называет «Парадигмой Достоевского»; вторая обращается к трудам Ханны Арендт, Мишеля Фуко и Яна Паточки в поисках альтернативной концепции зла. Для Форти эти две задачи неразрывно связаны, поскольку адекватное его объяснение можно сформулировать только тогда, когда известны пределы — и «политические последствия» — предыдущих концепций зла.
Согласно её генеалогии, концепция зла, лежавшая в основе большей части поздне-модерной континентальной мысли, впервые стала возможной благодаря кантовскому повороту, но достигла своего полного выражения в ярких и леденящих душу портретах психологии зла у Достоевского. Именно через «Бесов» и «Братьев Карамазовых», утверждает она, русский писатель завещал философии XX века убедительное понимание психики злодея и порождаемого им зла.
До того как Кант повлиял на западную мысль, проблема зла была преимущественно теолого-метафизической: как может существовать зло в мире, созданном Богом, который одновременно благ, всеведущ и всемогущ? От «Исповеди» Августина до «Теодицеи» Лейбница зло (или «грех») было порождением человеческой свободной воли, предвиденное, но не желаемое божественным Провидением. Эта проблематика вращалась вокруг происхождения зла в мире и была полностью озабочена примирением теологической доксологии о благости Бога с фактическим существованием греха и страдания. Попытка оправдать Творца природы в том, что он сознательно принёс зло в мир — что Лейбниц знаменито назвал «теодицеей» — затмила любую озабоченность психологией зла.
Именно Кант обратил взор морального философа на акт зла. Поскольку его коперниканский переворот резко выделил моральный закон как самодостаточную, трансцендентальную категорию, зло теперь стало аспект интерьерности субъекта. Иными словами, зло превратилось в допустимое явление с точки зрения отношения воли к моральному закону и телесным стимулам, а не с точки зрения отношений между божественным и человеческим. Для Форти критический поворот сделал возможным сейсмический сдвиг в философском вопрошании о зле. «Проблема перестала быть чисто теологической и метафизической озабоченностью, в то время как соответствующий вопрос сместился с «Откуда берётся зло?» на «Почему мы совершаем злые поступки?».
Тем не менее, кантовская переформулировка проблемы зла вскоре оказалась плодотворной. По мнению Форти, именно Ф. В. Й. Шеллинг принял вызов Канта и сформулировал взгляд, который Кант не мог постичь: что «воля ко злу ради самого зла существует». Шеллинг пришёл к этой позиции, переосмыслив человеческую свободу по отношению к бытию Бога. Он утверждал, что зло проистекает из человеческого желания быть Богом. Однако Шеллинг допустил эту мысль, но не смог сделать её более «материальной». Возможность воли ко злу была выражена, но злодей оставался немым, пока Федор Достоевский наконец не заставил его заговорить. Форти находит эмблематическое выражение философии зла в изображении русским автором революционного нигилизма. Его самые дьявольские персонажи — особенно Пётр Верховенский, Николай Ставрогин, Алексей Кириллов и, иным образом, Великий инквизитор — являются «трансисторическими моделями показательной сцены зла». Эта сцена такова, в которой преднамеренная злобность определённых дьявольских персон может принести зло в мир, порождая тем самым повсеместное угнетение, страдание и, в конечном итоге, смерть.
Но сейчас сама власть трансформировалась, зло нормализовалось и стало частью повседневной жизни. Да и массовые демократии порождают не злобных монстров, а послушных субъектов, стремящихся к нормальности. Поэтому Форти предлагает новую генеалогию взаимосвязи зла и власти. Она не принимает классическое понимание власти как чего-то трансгрессивного (нарушающего закон). В центре современного зла, по её мнению, находятся:
— пассивное отношение к следованию правилам;
— потребность в нормальности;
— стремление к повиновению, взращиваемое массовыми демократиями.
Автор также связывает зло с двумя современными «абсолютами»: нашим упрямым желанием выжить любой ценой и глубокой потребностью в признании.
Но параллельно с прослеженной Форти традицией, есть ещё и политическое зло, восходящее к Максу Веберу и его эссе «Политика как призвание и профессия», в котором он трансформирует «парадигму Достоевского»: зло рождается не от желания угнетать, а от насильственных средств, на которые опирается любая политика. Также Вебер помещает зло в саму структуру политики: политика, по сути, связана с насилием, значит, «дьявольская штука» по своей природе. В нём же философ формулирует новый этос политика: «герой», который может нести бремя своих грехов, но не является ни демоническим нигилистом, ни наивным пацифистом.
Вот что интересно. Форти утверждает, что сегодня зло рождается не из нигилистического желания угнетать и нарушать закон (как у демонических героев Достоевского), а из пассивного повиновения, стремления к «нормальности» и бездумного следования правилам. Если это так, то привычное разделение на «злодея» и «невинную жертву» теряет смысл. Как нам тогда распознать зло в себе и в окружающих, когда оно маскируется под обыденность, скучную рутину и «правильное» поведение «образцового гражданина»? И перестаём ли мы быть ответственными за происходящее, если просто «делаем свою работу»?
И ещё про необратимость «грязных рук» и политическое насилие. Традиция политической этики (от Макса Вебера до Ганса Моргентау и Майкла Уолцера) утверждает, что политика всегда опирается на насилие, т.е. политика всегда «грязные руки», и он лишь выбирает «меньшее зло». Форти критикует эту логику, т.к. она скрывает системную природу зла и по факту легитимирует государственное насилие. Готовы ли вы отказаться от привычного оправдания «неизбежности компромисса»? И возможна ли вообще «чистая» политика, не прибегающая к насилию, или это лишь наивная утопия, которая на практике приводит к ещё большему злу, как это и показал Вебер на примере «этики убеждения»?
Основа зла сегодня — не жажда власти, а наше упрямое желание выжить любой ценой и потребность в новых абсолютах. Получается, что страх смерти, стремление к безопасности и «нормальной жизни» — не просто наши слабости, а фундамент зла. Как нам тогда отличать здоровое самосохранение от той формы «инстинкта выживания», которая превращает нас в послушных винтиков системы, что оправдывают все преступления ради своей безопасности? Не является ли сама идея «жизни как высшей ценности» (биополитика) формой зла, которую мы не замечаем?
Под «парадигмой Достоевского» чёткое разделение: «демон» и «невинная жертва». Форти разрушает эту бинарность, показывая, что зло — это система, где все участники связаны. Если зло реально рождается из этой «паутины отношений», где у каждого своя роль, можем ли мы говорить о «невиновности» обывателя? Или каждый из нас — соучастник, т.к. мы ежедневно воспроизводим порядок, в котором страдание «норма»? Может ли подобный взгляд на зло искоренить в нас навык возмущаться, или, наоборот, должен сделать нас более ответственными?
