Simone de Beauvoir

TOUS LES HOMMES SONT MORTELS

Copyright © Éditions GALLIMARD, Paris, 1946

Перевод с французского Галины Соловьевой (пролог, части 1–3), Елены Березиной (части 4–5, эпилог)

© Е. Н. Березина, перевод, 2010

© Г. А. Соловьева, перевод, 2010

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука^®

* * *

Жан-Полю Сартру

Пролог

Глава 1

Поднялся занавес. Регина поклонилась и улыбнулась; в свете большой люстры на разноцветных платьях и темных пиджаках замерцали розовые пятна; на лицах проявились глаза, и в каждом зрачке кланялась и улыбалась Регина; раскаты водопада, грохот лавин наполнили старый театр; непреодолимая сила оторвала ее от земли, метнув в небо. Она вновь поклонилась. Занавес опустился, и она, ощутив, что держит Флоранс за руку, порывисто высвободилась и направилась к выходу.

– Пять вызовов, это хорошо, – сказал режиссер.

– Хорошо для провинции.

Она спустилась по ступенькам, ведущим в фойе. Они ждали ее с цветами; разом она вновь спустилась на землю. Когда они сидели в тени, невидимые, безымянные, было неизвестно, кто они; можно было представить, что ты перед сонмом богов; но стоило увидеть их по отдельности, и ты тотчас оказывался перед жалкими, незначительными людьми. Они говорили то, что положено: «Гениально!», «Потрясающе!» – в глазах их светился энтузиазм; тусклый огонек, который зажигался лишь по определенным случаям, из экономии, и его гасили, едва отпадала надобность. Они окружили и Флоранс, они принесли ей цветы, а чтобы заговорить с ней, затеплили в глубине глаз огонек. «Будто можно любить нас обеих!» – с гневом подумала Регина. Брюнетка и блондинка – такие разные и завершенные типажи! Флоранс улыбалась. Ничто не препятствовало ей поверить, что она не менее талантлива, чем Регина, и столь же красива.

Роже ждал Регину в ее гримерной; он обнял ее со словами:

– Сегодня ты играла хорошо, как никогда!

– Слишком хорошо для такой публики, – заметила Регина.

– Тебе так аплодировали, – вставила Анни.

– О, Флоранс они аплодировали ничуть не меньше.

Усевшись перед зеркалом, Регина принялась расчесывать волосы, а Анни расстегивала на ней платье. Регина подумала: «Флоранс нет до меня дела, так с чего мне беспокоиться о ней…» Но мысли о Флоранс все же не выходили из головы, и в горле оставался горьковатый привкус.

– Это правда, что Санье здесь? – спросила она.

– Да. Он прибыл из Парижа восьмичасовым поездом. Приехал провести уик-энд вместе с Флоранс.

– Он действительно влюблен, – заметила Регина.

– Поговаривают.

Она встала, спустив платье на пол. Санье ее мало интересовал, он даже казался ей несколько нелепым; и все же слова Роже задели ее.

– Интересно, что об этом скажет Маско?

– Он много чего прощает Флоранс, – откликнулся Роже.

– Так Санье не против Маско?

– Полагаю, он не в курсе, – ответил Роже.

– Я тоже так полагаю, – сказала Регина.

– Они ждут нас в баре «Руаяль», чтобы пропустить по стаканчику. Мы идем?

– Ну конечно. Пойдемте.

Свежий ветер поднимался от реки к собору, к его проступавшим в темноте резным башням. Регина вздрогнула.

– Если «Розалинда» пройдет успешно, я зарекусь гастролировать в провинции.

– Пьесу ждет успех, – подтвердил Роже. Он сжал руку Регины. – Ты будешь большой актрисой.

– Она уже большая актриса, – сказала Анни.

– Спасибо, вы очень любезны.

– А ты что, не согласна с нами? – спросил Роже.

– Да что это доказывает? – бросила она, поплотнее закутав шею шарфом. – Необходим знак. К примеру, ореол над головой, вот тогда понимаешь, что ты Рашель или сама Дузе…

– Будут тебе знаки! – весело откликнулся Роже.

– Как знать. Тебе хорошо, ты не честолюбив.

Он рассмеялся:

– А кто тебе мешает следовать моему примеру?

Она тоже усмехнулась, только не слишком весело.

– Я сама, – сказала она.

В конце темной улицы светился вход. Это был бар «Руаяль». Они вошли. Регина тотчас заметила их – они сидели за столом вместе с другими членами труппы. Санье приобнял Флоранс, он держался очень напряженно в своем элегантном английском драповом костюме и смотрел на Флоранс хорошо знакомым Регине взглядом, она часто подмечала такое выражение у Роже; Флоранс смеялась, обнажая в улыбке красивые, по-детски мелкие зубы; она словно вслушивалась в слова, которые Санье только что произнес или вот-вот произнесет: «Ты будешь большой актрисой. Ты не похожа на других женщин». Регина сидела рядом с Роже. «Санье ошибается, – думала она, – Флоранс тоже ошибается; она всего лишь бездарная девчонка; никто из женщин не может сравниться со мной. Но как доказать это? В ней, как и во мне, живет уверенность в собственных силах. И потом, ей до меня нет дела, тогда как меня она ранит в самое сердце. Но я еще всем покажу!» – мысленно поклялась она.

Она достала из сумки маленькое зеркальце и притворилась, что подкрашивает губы; ей необходимо было видеть себя; Регине нравилось собственное лицо: блестящие светлые волосы, твердый очерк высокого лба и носа, чувственность рта, смелое выражение синих глаз; она была красива яркой, особенной красотой, которая сразу бросалась в глаза. «Ах, если бы я могла раздвоиться! – подумала она. – Раздвоиться на ту, что говорит, и ту, что слушает, ту, что живет, и ту, что смотрит, как бы я себя любила! Я бы никому не завидовала». Она закрыла сумочку. В эту минуту тысячи женщин самодовольно улыбались собственному отражению.

– Потанцуем? – предложил Роже.

– Нет, не хочется.

Санье и Флоранс поднялись и пошли танцевать; танцевали они неважно, но они не знали об этом и были счастливы, в их глазах сияла вся мощь любви; великое действо разворачивалось между ними так, словно на земле это случилось впервые и словно до них Регина никогда не любила. Все как в первый раз, в смятении и нежности мужчина возжелал женщину, и в первый раз женщина, оказавшись в объятиях мужчины, ощутила себя воплощенным божеством. Расцветала новая весна, единственная, как всякая весна, а Регина была уже мертва. Она стиснула кулаки, вонзив в ладони острые ногти. Отрицать бесполезно; никакой успех, никакой триумф не могли помешать тому, что в этот миг Флоранс царила в сердце Санье. Не выношу ее, терпеть ее не могу!

– Хочешь вернемся? – предложил Роже.

– Нет.

Регине не хотелось уходить; ей хотелось наблюдать за ними. Глядя на них, она думала: «Флоранс лжет Санье; Санье заблуждается насчет Флоранс, их любовь основана на недоразумении». Но стоит оставить их наедине: Санье, не ведающего о двуличности Флоранс, и Флоранс, избегающую думать об этом, – их любовь будет невозможно отличить от подлинной большой любви. «Ну почему я такая? – думала Регина. – Когда люди рядом со мной живут, когда они влюблены и счастливы, мне кажется, что они убивают меня».

– Вы что-то сегодня грустны, – сказал Санье.

Регина вздрогнула. Они смеялись, танцевали, выпили несколько бутылок вина. Дансинг уже почти опустел; она не заметила, как прошло время.

– После спектакля мне всегда грустно, – сказала она, силясь улыбнуться. – Вам хорошо, вы писатель: книги останутся навсегда, а вот нами восхищаются недолго.

– Разве это важно? – сказал Санье. – Важно, чтобы вам удавалось то, что вы делаете.

– Зачем? Для кого?

Он был чуточку пьян; лицо его оставалось бесстрастным, будто вырезанным из дерева, но на лбу обозначились прожилки. Он тепло произнес:

– Я уверен, вы обе добьетесь исключительного успеха.

– Исключительного успеха добиваются многие! – парировала Регина.

Он рассмеялся:

– Вы слишком требовательны к себе.

– Да, это мой недостаток.

– Это первейшее достоинство.

Он дружелюбно смотрел на нее, и это было хуже, чем полное пренебрежение. Ведь он видел ее на сцене, мог оценить – и все же предпочел Флоранс. Правда, он был другом Роже, правда и то, что Регина никогда не пыталась соблазнить его. Хотя они были знакомы и он любил Флоранс.

– Спать хочется, – вздохнула Флоранс.

Музыканты уже укладывали инструменты в футляры и расходились. Флоранс удалилась под руку с Санье. Регина взяла Роже за руку; они двинулись по улочке вдоль свежеоштукатуренных домов, украшенных вывесками, напоминавшими о цвете витражей: «Зеленая Мельница», «Синяя Обезьяна», «Черный Кот»; старухи, сидевшие на пороге домов, окликали их. Потом потянулись провинциальные улочки, дома с деревянными ставнями, в которых были прорезаны сердечки. Уже светало, но город спал. Отель спал. Роже, потянувшись, зевнул:

– Вот-вот засну.

Регина подошла к окну, выходившему в сад, и приоткрыла решетчатую створку.

– Этот тип уже встал! – удивленно заметила она. – Почему он просыпается в такую рань?

Внизу в шезлонге расположился мужчина, застывший в неподвижности, будто йог. Она видела его каждое утро. Он не читал, не спал, ни с кем не разговаривал; он просто сидел, уставившись в небо, покоился без движения посреди лужайки с самого рассвета и до поздней ночи.

– Ты не идешь спать? – спросил Роже.

Она затворила вторую створку и закрыла окно. Роже улыбался ей. Сейчас она скользнет под одеяло, подсунет под голову подушку, он обнимет ее, и в мире останутся лишь они двое. А там, в другой постели, Флоранс рядом с Санье… Она направилась к двери:

– Нет. Пойду прогуляюсь.

Миновав площадку, она спустилась по тихой лестнице, где поблескивали медные обогреватели; ей было страшно погрузиться в сон; пока ты спишь, всегда найдутся те, кто не дремлет, и ты больше не властен над ними. Она отворила дверь, ведущую в сад, – зеленую лужайку в саду отеля, по стенам которого вились редкие плети дикого винограда, окружали посыпанные гравием дорожки. Она склонилась над шезлонгом. Лежащий человек даже не моргнул. Казалось, что он ничего не видит и не слышит. Завидую ему. Он и не знает, что земля обширна, а жизнь коротка; не знает, что существуют другие люди. Ему довольно этого квадрата неба над головой. Мне бы хотелось, чтобы любая вещь принадлежала мне как самое дорогое на свете, но мне хочется всего и сразу, а руки мои пусты. Завидую ему. Он явно не ведает, что такое скука.

Запрокинув голову, Регина посмотрела на небо. Она попыталась сосредоточиться на мысли: вот я здесь, над моей головой небо, и все, и достаточно. Но это было притворство. Ей не удалось отрешиться от образа Флоранс в объятиях Санье, Флоранс, которой нет до нее дела. Регина обвела взглядом лужайку. Мучительно знакомое ощущение. Она когда-то уже лежала на такой лужайке, приникнув щекой к земле, в тени травинок сновали насекомые, и лужайка представлялась огромным однообразным лесом, где тысячи маленьких зеленых лезвий торчат параллельно, неотличимые, заслоняя друг другу мир. У нее мелькнула тревожная мысль: не хочу быть травинкой. Она повернула голову. Мужчине тоже не было до нее дела; едва ли он отличал ее от деревьев и кресел, расставленных на лужайке: так, частица общей картины. Он раздражал ее; внезапно у нее возникло желание нарушить его покой и заявить о своем существовании. Оставалось только заговорить с ним; ничего сложного: люди отвечали – и тайна рассеивалась, они делались прозрачными и полыми; и тогда их можно было равнодушно отбросить подальше; это было настолько несложно, что подобная игра ее больше не забавляла, она была заранее уверена, что выиграет. Между тем этот неподвижный мужчина заинтриговал ее. Она вгляделась в него внимательнее. Крупный нос с горбинкой; незнакомец явно недурен собой, вероятно, высокий, атлетически сложенный; он был молод, по крайней мере кожа, цвет лица свидетельствовали о том, что это молодой человек. Он, похоже, вообще не замечал, что рядом кто-то есть; лицо его было спокойно, как у мертвеца, глаза пустые. Всматриваясь в его черты, она ощутила, как подкатывает какой-то страх. Регина выпрямилась, так и не сказав ни слова.

Должно быть, он что-то услышал. Он посмотрел на нее. По крайней мере, взгляд его остановился на ней. Она едва заметно улыбнулась. Взгляд мужчины уперся в нее с настойчивостью, которая могла показаться вызывающей, но он смотрел сквозь нее. Она не понимала, различает ли он вообще что-то; у нее мелькнула мимолетная мысль: разве я не существую? Разве это не я? Однажды ей довелось видеть такие глаза: отец, лежавший на кровати, держал ее за руку – и откуда-то из глубины гортани донесся хрип; он держал ее за руку, и руки больше не было. Регина застыла на месте, безгласная, безликая, безжизненная: обманчивая оболочка. И тут она пришла в себя, сделала шаг. Человек закрыл глаза. Если бы она не двинулась с места, они, вероятно, так бы и застыли рядом навеки.

– Какой странный мужчина! – заметила Анни. – Он даже не пошел завтракать.

– Да, странный, – откликнулась Регина.

Она протянула Санье чашку кофе. Сквозь стекла веранды был виден сад – хмурое небо, мужчина с темными волосами, в белой рубашке и фланелевых брюках в шезлонге. Он все так же глядел невидящим взором на квадрат неба. У Регины из головы не шел этот взгляд; хотелось бы знать, как выглядит мир, когда на него смотрят такими глазами.

– Просто неврастеник, – заявил Роже.

– Это ничего не объясняет, – возразила Регина.

– По-моему, он страдает от несчастной любви, – вмешалась Анни. – Что скажете, моя королева?

– Возможно.

Может, его глаза сковало неким видением, затянувшим их, как бельмо. Но что это за видение? И почему оно возымело над ним такую власть? Регина провела рукой по лбу. Тяжело. Она почувствовала, как сдавило виски.

– Еще кофе?

– Нет, – ответил Санье. – Я пообещал Флоранс, что зайду за ней в три.

Он поднялся, и Регина подумала: теперь или никогда!

– Попытайтесь убедить Флоранс, что эта роль не для нее, – сказала Регина. – Она совершит ошибку, причем без толку.

– Попытаюсь, но она упрямая.

Регина откашлялась. В горле стоял ком. Теперь или никогда. Не стоит смотреть на Роже, не стоит думать о будущем, и вообще ни о чем, надо прыгнуть.

– Необходимо изолировать ее от влияния Маско. Он дает ей скверные советы. Если она и дальше будет с ним, то загубит свою карьеру.

– Маско? – переспросил Санье.

Его верхняя губа вздернулась, приоткрыв зубы, – это была его манера улыбаться; однако сам он покраснел и на лбу обозначились вены.

– Как, вы не знаете?

– Нет, – сказал Санье.

– Это ни для кого не секрет, они уже два года вместе. Он был весьма полезен Флоранс, – добавила она.

Санье одернул пиджак.

– Я не знал, – с отсутствующим видом произнес он и протянул руку Регине. – До скорого.

Рука была теплая. Он направился к двери спокойным размеренным шагом; казалось, ему удалось справиться с гневом. Воцарилось молчание. Дело сделано; ничего уже не поправить. Регина понимала, что никогда не забудет звяканья чашки о блюдце, кружок черного кофе в желтом фарфоре.

– Регина, как ты могла?! – спросил Роже.

Голос его дрожал; нежность, веселые искорки в его глазах погасли; это был чужак, судья, Регина осталась одна на всем свете. Она покраснела и возненавидела себя за это.

– Ты ведь знаешь, что я не страдаю излишним благодушием, – медленно выговорила она.

– Но это низкий поступок.

– Согласна.

– Что ты имеешь против Флоранс? Что между вами произошло?

– Да ничего.

Роже смотрел на нее со страдальческим видом.

– Не понимаю, – сказал он.

– А что тут понимать?