Глава

Иванов омут

(Омут – это глубокое место в реке, озере или другом водоёме, часто с водоворотом или сильным течением.)

Пролог

Летнее утро, июль, пять часов. Воздух, ещё не прогретый солнцем, струился над водой, смешиваясь с лёгким туманом, поднимающимся от пруда. Влажная прохлада оседала на траве, на паутинках между ветвей ив, склонившихся к воде, будто заглядывающих в тёмное зеркало. Пруд казался живым — не просто водоёмом, а существом, затаившимся среди парка, дышащим тишиной.

Берега его были опоясаны густой ряской, плотной, как бархатная кайма, но к середине водоросли внезапно исчезали, оставляя гладь чистой, почти стеклянной. Лишь в самом центре чернел омут — глубокая воронка, где вода казалась гуще, тяжелее, словно там, внизу, под слоями ила и сгнивших коряг, лежало что-то, не желавшее всплывать.

Птицы, обычно оглашавшие утро трелями, здесь молчали. Лишь изредка раздавался всплеск — не резкий, а мягкий, словно кто-то осторожно вёл рукой по поверхности. Иногда по воде расходились круги, но рыбу здесь давно перестали ловить.

Старики в округе помнили историю усадьбы, чьи безмолвные развалины глядели на пруд с пригорка. Говорили, пруд старый, старше самого дома. И что семья хозяев не просто уехала — они бесследно исчезли одной бурной осенью. Кто-то шептался, будто видел, как их уводили в ночь, а кто-то утверждал, что они просто скрылись, оставив всё, как есть. Истина затерялась в году, густо заросшем крапивой и бурьяном. Но все сходились в одном: накануне того исчезновения в пруду утонула их младшая дочь. Девочка в белом платье. Тело так и не нашли.

С тех пор те, кто приходил к пруду до восхода, иногда видели одно и то же. Сначала — лёгкую дымку над водой, не туман, а что-то более плотное. Потом силуэт. Девочку. Бледную маленькую красавицу, с вьющимися соломенными волосами, в воздушном, будто сотканном из утреннего света, платье. Она стояла у самой кромки воды, чуть качаясь, будто невесомая, глядя пустыми глазами куда-то вдаль. А потом медленно шла вперёд, растворяясь в чёрной глади, у самого края воронки.

Рыбаки, случалось, бросали тут свои снасти и больше не возвращались. Не из-за страха, нет. Просто после такой встречи пропадала всякая охота. Казалось, пруд и сам не хочет давать рыбу, храня в своей глубине иную тайну. Говорили, девочка не просто стоит — она ищет. Будто потеряла что-то маленькое и очень дорогое, без чего не может обрести покой. И пока эта вещица не вернётся в воду, омут не уснёт.

Он будет лишь притворяться спящим, затаив в своей чёрной сердцевине вековую тоску и тихий, настойчивый зов. Зов, который слышится только тем, кто приходит сюда на рассвете, когда граница между прошлым и настоящим истончается, как первый луч на воде.

Глава 1. Июль 1917. Имение Оболенских.

-Маменька, маменька, посмотрите.

Девочка, лет 12, в воздушном белом платье, с распущенными вьющимися волосами, цвета соломы, бежала к матушке, которая сидела в плетеном кресле и от того, что солнце, казалось, просачивалось через все преграды, доказывая, что свет всегда победит, закрыла глаза и уже готова была впасть в лёгкую дремоту. Девочка несла что-то в своей широкополой, соломенной шляпке с белой, шелковой лентой, и бежала так неуклюже, боясь выронить что-то находящееся в шляпе, как будто она совсем не умела это делать.

–Смотрите, маменька.

–Ну, что там у тебя?

–Вот.

Девочка протянула шляпку, в которой, свернувшись в клубок, лежал маленький ёжик. Ежик от страха замер и казалось, был совсем не живым.

–Ну, зачем ты его принесла, – маменька, улыбаясь, спросила у дочери.

–А вдруг он потерял свою маму и теперь не знает что делать?– девочка слегка надула свои красные губки.

–И что ты намеренна с ним теперь, делать?– мать, уже слегка посерьёзнев, спросила у девочки.

–Я буду о нём заботиться, пока он не вырастет. А потом отпущу.

–Ты понимаешь, что это большая ответственность. Его надо кормить, убирать за ним. А если он заболеет и умрёт. – Наталья Павловна, так звали мать девочки, пыталась схватиться за последнюю соломку.

–Я буду стараться,– сказала девочка, понимая, что мать уже почти согласилась.

–Ладно, хорошо. Только пересади его во что-нибудь подходящее. А шляпку теперь придётся выкинуть. Любовь, даже к животным требует жертв.

Девочка взвизгнула от восторга. Наклонилась к матери, чтобы поцеловать её в щёку, и чуть было не выронила своего нового питомца.

Девочка действительно любила всякую живность. То начнёт спасение лягушат, которые мигрируют из водоёма, а она их заботливо собирает и относит опять в воду. То притащит ворону с подбитым крылом. Ворона чуть не выклевала девочке глаз, когда та пыталась наложить на крыло шину. Потом ворона как-то внезапно выздоровела и улетела, об этом рассказал Михей. Червяки, бабочки, жуки, улитки и даже мыши. Всё что двигалось и дышало, вызывало живой интерес у девочки. Как в этом маленьком сердечке помещалось столько любви.

Кстати о Михее, который провожал всех питомцев девочки. Он был незаменим в хозяйстве. После отмены крепостного права, когда хозяйство Оболенских постепенно приходило в упадок, семья Михея не захотела покидать хозяев и осталась жить в имении. Михей был незаменим. Кучер, садовник, плотник, управляющий. Всё небольшое хозяйство Оболенских, дом, конюшня, флигель, где собственно и поселилась семья Михея, было на нём. Жена Михея, Степанида, стряпала, старшая дочь прислуживала по дому. Сын Михея помогал отцу, пока не женился и не уехал в город.

–Миша, Мишенька, смотри,– девочка побежала в сторону дома.

На зов вышел светловолосый юноша, с наброшенным на плечи университетским мундиром, которым он очень гордился. В прошлом году Михаил поступил в университет и мечтал стать известным адвокатом, как Плевако, но известные февральские события повлияли на планы этого симпатичного юноши. Родители посчитали, что пока всё в стране не успокоится, лучше Михаилу пожить в имении с маменькой и сестрой. Мальчик был хорошо воспитан и любил родителей, поэтому вынужденные, затяжные каникулы не очень его расстроили.

–Что, очередная жертва?– сказал Миша, увидев, что ему показывала сестра. Он сказал это без всякой издёвки и сарказма, поэтому это прозвучало как-то по-доброму.

–Я его выкормлю, выращу и выпущу.

–О, как много ВЫ, выше ВЫсочество,– вот тут уже слышался сарказм. Миша рассмеялся, девочка тоже подхватила вирус смеха. И Наталья Павловна, с любовью наблюдавшая за своими детьми, широко заулыбалась.

Тут послышался стук копыт и скрип старой, но вполне ещё добротной брички. Правил Михей. Пассажир широко улыбался и махал рукой. Это Пётр Васильевич Оболенский, хозяин имения и отец семейства.

Пётр Васильевич служил в городе, в адвокатской конторе. Звёзд с неба не хватал, но на содержание небольшого хозяйства и семьи вполне себе хватало.

–Папочка приехал, – девочка побежала навстречу отцу со своей ношей. Ёжик в шляпе в очередной раз обделался, толи от качки, толи от испуга. Шляпе конец.

–Ну вот, теперь можно и пообедать. Варенька, накрывайте к обеду. Пётр Васильевич приехали.

Наталья Павловна встала со своего кресла, чтобы встретить мужа.

Михаил надел мундир в рукава и застегнулся, желая порадовать отца своим студенческим видом.

Глава 2. Июль 1983 года. Село Оболенское

Лето выдалось на удивление дождливым, погода как будто на что-то обиделась и вот теперь ревёт, и не может успокоиться. В лесу от сырости появились грибы, которые обычно появляются ближе к осени. Хороших деньков ждёшь как подарок. Вот уже как три недели не можем сходить на рыбалку. Мы с моим другом, Вадиком, который тоже каждое лето приезжал в Оболенское, решили половить рыбу в Ивановом омуте. Это недалеко от разрушенной усадьбы. Туда народ ходил с неохотой. Вокруг омута ходили разные легенды. Толи кто-то там утонул, толи кого-то утопили. И не раз. Поговаривают, что раз в 10 лет кто нибудь, да утопнет в пруду. Как подумаешь об этом, та просто жуть. Но тем и интересней.

Ну, раз туда почти никто не ходит, значит, рыбы там должно быть видимо-невидимо. Жирные караси, огромные карпы, а может и сом. Всё решено, как только погода позволит, идём. Снасти у меня уже давно готовы. Удочка трёхколенка, которую мне на прошлое день рождения подарила бабушка, и пара донок, которые я сам смастерил.

Мастерить снасти меня научил старший брат. Как вязать крючки, как отливать грузила. Он был заядлым рыбаком. Не так давно его не стало, болел. Мне его частенько не хватает.

Я живу в городе с родителями и бабушкой, а в Оболенское мы приезжаем на лето. Снимаем летний домик уже много лет. Так что я и в селе всех знаю, и меня уже все принимают за своего.

Село Оболенское небольшоё, всего тридцать дворов. Образовалось оно рядом с церковью, которую построили хозяева усадьбы, ещё до революции.

И вот судьба, природа или сам господь бог улыбнулись нам. Гидрометеоцентр «нагадал» нам хорошую погоду. Не раздумывая долго, мы с Вадиком встретились в четыре часа утра возле церкви и отправились к Иванову омуту. Дорога была не длинной, каких-то сорок минут пешком. И вот около пяти часов мы дошли до пруда.

Усадьба давно опустела. Парк зарос, дорожки исчезли под буйными зарослями крапивы и лопухов, а пруд… пруд остался прежним. Даже когда дом лишился крыши, а терраса обрушилась в воду, он не изменился – все та же черная гладь, все та же странная ряска, отступающая от центра, словно боясь омута.

Ранним утром, когда первые лучи еще только золотили верхушки деревьев, над прудом стояла мертвая тишина. Ни птиц, ни стрекоз, ни даже комаров – будто все живое чуралось этого места. Лишь изредка вода вздрагивала, и тогда по поверхности бежала мелкая дрожь, словно кто-то невидимый прошелся по ней босыми ногами.

Местные обходили пруд стороной. Рассказывали, что если прийти сюда до восхода, можно увидеть, как из тумана медленно проявляется силуэт – девочка в белом, с распущенными волосами цвета выгоревшей соломы. Она не приближается, не делает ни шагу – просто стоит у воды, глядя вдаль пустыми глазами. А потом, будто подхваченная невидимым течением, начинает медленно опускаться в пруд, словно вода под ней становится мягкой, как пух.

Но самое страшное – это отражение. Если в этот момент посмотреть в воду, то вместо своего лица можно увидеть ее – бледное, с каплями влаги на ресницах. Говорят, те, кто видел это, потом слышали по ночам тихий плеск за окном, будто кто-то осторожно трогал поверхность пруда, проверяя – не вернулся ли зритель.

А в полнолуние, когда свет луны ложится на воду серебристой дорожкой, из глубины доносится шепот – не слова, а просто звук, похожий на вздох. И тогда ряска у берегов начинает шевелиться, будто под ней что-то движется… что-то, что вот-вот выйдет на берег.

Мы как истинные ленинцы считали эти россказни байками. Это, скорее всего, придумали родители для детей, чтобы те не ходили купаться на этот пруд.

Но что не говорите, а у пруда была дурная репутация. Если забыть про мистику, то в этом пруду утопло несколько человек. Но ведь у каждой реки или пруда есть история про утопленников. Где-то, кто-то, когда-то тонул. Ну и что с того.

Изучив пруд со всех сторон, выискивая подходящее место, мы натолкнулись на маленькую заводь. Здесь мы и решили обустроить рыбацкий лагерь.

Глава 3. Июль 1917. Имение Оболенских.

Столовая в уютном имении была скромной, без излишней роскоши, но с намёком на былое благородство. Духовка, в которой Степанида готовила бульон, ещё хранила тепло, а воздух был наполнен ароматами домашней еды. Дубовый стол, покрытый слегка потрёпанной скатертью, фамильный фарфор с потускневшей позолотой, тяжёлые столовые приборы с монограммами – всё говорило о том, что когда-то здесь кипела жизнь, полная достатка и уюта. На окнах висели выцветшие шторы, а на стенах – портреты предков в потёртых рамах, молчаливые свидетели былого величия.

Роскошным стол назвать было сложно. Лёгкий бульон с домашней лапшой, поданный в большой фарфоровой супнице, при открывании которой по столовой разливался аромат приготовленного бульона. Правильно приготовить бульон – это скажу я вам целая наука. Для придания яркого аромата, Степанида обжаривала куриные кости в печи до образования золотисто-коричневой корочки. Пока кости припекались, Степанида обжаривала овощи. Лук жарился вместе с шелухой для придания бульону цвета.

Далее перекладываем приготовленные ингредиенты в кастрюлю и заливаем холодной водой. Доводим до кипения. Сдабриваем специями, но немного, чтобы не испортить естественный вкус. Процеживаем готовый бульон, добавляем заранее приготовленную домашнюю лапшу и сваренное куриное филе. Доводим до готовности и подаём к столу.

Уф. На второе: тушёная говядина с гречневой кашей и тушёной морковью.

На закуску солёные огурцы, солёные грузди.

Из напитков – традиционные русские: для отца, Петра Васильевича, водка, охлаждённая в хрустальном графине и поданная в серебряной мисочке со льдом; для маменьки, Натальи Павловны, сливовая настойка; для детей – квас и компот из сухофруктов. Хлеб, масло, свежее молоко – всё это создавало атмосферу домашнего уюта, который, казалось, мог защитить от любых бурь, бушевавших за стенами имения.

После основного обеда подавали чай из самовара, варенье, пироги с яблоками и плюшки с маком. Казалось, что в этом доме время остановилось, и ничто не может нарушить привычный уклад. Но тревожные мысли витали в воздухе, и даже обильная еда не могла их развеять.

Хватит, уже нет сил. Как это просто и очень вкусно.

Пётр Васильевич ел медленно, поглядывая на газету, которую заботливо положил на край стола Михей.

Лицо у хозяина дома было усталое и раскрасневшееся от принятой пары рюмок водки. Он время от времени вздыхал, словно обдумывая что-то важное.

Наталья Павловна, хозяйка дома, заботливо следила за тем, чтобы у всех всё было налито и положено. Она поправляла кружевную наколку и украдкой поглядывала на мужа, словно пыталась угадать его мысли. Её лицо выражало спокойствие, но в глазах читалась тревога.

За столом говорили мало, но каждое слово было весомо.

– Вы только подумайте – царь отрёкся! Всё теперь будет иначе! Конституция, свобода слова…– Михаил едва сдерживал восторг, при этом между фраз не забывал есть.

–Свобода слова – это хорошо, Миша. Но кто теперь будет управлять страной? Временное правительство? А солдаты? А рабочие? Ты читал, что творится в казармах?– сказал, хмурясь, отец, отвечая на реплику сына.

–Петенька, не надо за столом. Дети. Варенька налейте мне ещё чаю – вздохнула Наталья Павловна

– Но это же прогресс! Наконец-то конец этому прогнившему режиму! Теперь мы сможем…– не унимался Михаил.

Отец резко стукнул кулаком по столу

– Довольно! Мы ещё не знаем, чем всё это обернётся. А пока – обедаем. Завтра снова в город поеду, надо утрясти дела, а то не ровён час.

Отец встал, погладил сына по голове, поцеловал в щёку жену и дочь. Глубоко вздохнул и пошёл в свой кабинет курить трубку и читать газету.

Обед закончен, но в воздухе осталась какая-то тревожность.

«Надо начинать продавать серебро»: про себя подумала Наталья Павловна.

Михаил сел в угол читать книгу, время от времени отрываясь от чтения, он глубоко задумывался и смотрел куда-то, как будто его мысли прожигали пространство.

И только беззаботная девочка побежала на конюшню проведывать своего колючего найдёныша.

В доме, несмотря на тепло и уют, уже поселилась тень грядущих перемен.