Фавма (θαύμα) – чудо (греч.)

Чудо – внешне необычное, удивительное, с точки зрения естественных наук явление.

Чудо (правосл.) – вмешательство Бога в естественный ход вещей.

«Вот, я ничтожен; что буду я отвечать Тебе?» (Иов. 39:34-35)

Часть I
Полина

…А дождь стоял стеной между домов —

Туманный часовой,

Из гнутых водосточных рукавов

Сплошной рекой.

И дважды не войти, и даже раз,

В особенности к той,

Которая привиделась сейчас

Во тьме ночной…

20

Отступая от границы безумия, можно внезапно обнаружить себя с другой стороны. Она шла, стараясь не сбить дыхание, выверяла каждый шаг (попробуй это сделать, когда сердце колотит, словно взбесившаяся птица), но быстрее идти уже не могла.

Напряжение было чудовищным, как будто поднималась на немыслимо большую гору, её замёрзшие журавлиные ноги, сводящие с ума окружающих мужчин, чудом несли по бледному тротуару; и она ощущала себя конькобежцем, который по какой-то нелепой случайности вышел на лёд без коньков. Любое движение должно быть выверенным и осторожным. И быстрым! Медлить нельзя ни минуты!

«Господи, дай мне сил, я никогда не просила Тебя ни о чём – растопи эту наледь, Ты же всё можешь, пусть льды расступятся!»

(Она помнила себя ребёнком на январской стылой горе, куда её принёс отец, – деревянный дощатый настил, выстроенный для новогодней забавы во дворе, остался в памяти как безмерное призрачное счастье рядом с мамой и папой. Мягкий, ледяной пух медленно падал на высунутый язык и вызывал особый восторг от жгучих, серебряных снежинок.

Влажный пар поднимался от рук отца, когда он хватал голубеющий снег, чтобы смять и с хитрой ухмылкой швырнуть комок в неё с угрожающим и забавным рёвом, изображающим налёт «лесных разбойников» на махонькую гордую девочку. Она мужественно защищалась и откидывала прилетевшие комья назад, прямо ему в лицо, заливалась от безмятежного смеха при каждом попадании. Разбойник накинулся на неё и поскользнулся, упал, разбил до крови нос. Те бордовые горячие капли пронзали мёрзлую корку, уходя глубоко под снег.)

«Я успею, я не могу не успеть!»

На Сретенском бульваре она ускорила и без того стремительный шаг, жёсткие подошвы её ботинок теряли сцепление с поверхностью, и она почти летела, пытаясь управлять полётом руками. Ей хотелось кричать. Острый страх тащил её по каменному хрустальному лабиринту в единственное место на холодной земле, где она должна быть прямо сейчас, немедленно!

Площадь, вечно запруженная гудящими на разные лады автомобилями, окончательно заледенела. Днём на Сретенке белёсое солнце стремительно плавило грязный несвежий снег, а ночью талая вязкая вода неотвратимо застывала, превращала неровную базальтовую брусчатку, отшлифованную несметным количеством ботинок, в опасный каток, на котором неосмотрительный торопыга мог случайно сломать себе ноги.

Бывшая Печатная слобода слабо подсвечивалась янтарным бесстрастным светом, поблёскивала наледью на жестяных водосточных трубах, лёд с которых плавно перетекал на тротуар.

«Пистолет! Откуда у него пистолет?»

На перекрёстке она неожиданно почувствовала, что ноги её не слушаются, предательски летят вперёд, а отказавшееся подчиняться беззащитное тело падает, повинуясь земной гравитации, на каменную мостовую.

Беззвучный полёт чудился ей долгим, словно всё происходит в замедленном документальном кино, а она глядит на себя из глухого зрительного зала, не в силах повелевать сюжетом на экране. Воздух сам вырвался из груди, удар был коротким, в глазах потемнело.

19

Полюшка!

Так звал её отец. Его бирюзовые глаза улыбались совсем чуть-чуть, только краешками. Загорелый утёс лица, изрезанный мелкими морщинами, рассекался голубиным крылом его бархатных бровей. Он брал её на крупные и загрубевшие руки и прикрывал своими могучими плечами от всего зла и несправедливости в мире, будто океанический прилив заворачивал в тёплые волны, мягкие, умиротворяющие.

«Папа – мой папа! – мой!»

Так шептала Полюшка, когда ей было больно, и утыкалась мокрым носом в его колючую шею, обхватив её своими маленькими ручками, словно это единственная опора в жизни. Она ни на секунду не сомневалась, что нет таких бед, с которыми он не справится, нет такого зла, которое не победит, с ним ей ничто не угрожает, не может угрожать; он, укачивал её, цокал языком, будто она катится на пони, и это было самое чарующее действие в мире.

Иногда он смирялся с ролью взрослой куклы, и она карабкалась на него, как на дерево, раскрашивала его радужными блёстками, цепляла на голову заколочки для волос. Их большой диван ярчайшего василькового цвета был королевской каретой, на которой они вдвоём трогались на дивный бал, во дворец к дряхлому и славному королю, где исполнялась музыка и многочисленные гости угощались всякими чудными сладостями.

Неведомый мир, полный опасности и зла, не тревожил её, уступал силе безусловной любви, и Полюшка навсегда соединила ощущение добра и справедливости с отцовским ликом.

Маму она любила ничуть не меньше, чуткость материнских рук, её рубиновая улыбка, глянец каштановых глаз и такой родной запах были тем светом, который озарял всякий, даже самый унылый и хмурый день.

Мама часто пела, её пение было громким и торжественным; в силу возраста Полюшка не могла понять эти арии, но достоинство и мощь, с которыми пропевались странные слова на непостижимом языке, поражали её; лёжа на мягком диване в обнимку со своей тряпичной куклой, Поля пыталась угадать, о чём эти печальные песни.

Она бы никогда не смогла выбрать, кого из них любит больше, её любовь была неделимой, они были её миром, словно великий цветок, закрывали её своими лепестками, кутали на ночь в пушистое одеяло и согревали безбрежным теплом, а она лежала между ними, и ей было хорошо и безмятежно. Она была сердцем этого чуда, средоточием Вселенной, частью согласия.

Она просыпалась раньше родителей и будила их, пальчиками разлепляя им глаза и упрямо толкаясь руками и ногами от скуки и недовольства: утро уже пришло, а они ничего не видят и спят как заколдованные. В занавесках трепыхалось изумрудное лето, а вода в гранёном графине на подоконнике переливалась всеми цветами радуги, словно в большущем калейдоскопе, рассыпая солнечных зайчиков по утренней комнате.

Если есть на свете рай, то он там, в небольшом деревянном дачном домике на излучине бойкой реки, огибающей великие холмы, сплошь усыпанные лесной земляникой, и окружённый рослыми корабельными соснами, шумящими, словно зелёное море.

Шум этих волн вынудил её открыть глаза, вокруг стояли незнакомые люди и настырно приводили её в сознание.