Глава 1. Город, которого не жалко

Пустоваевск стоял на семи холмах и одной надежде. Надежда умерла в девяносто седьмом, когда закрыли сахарный завод. Холмы остались.

Три тысячи жителей. Два магазина. Один фельдшер. И бесконечное количество слухов, потому что больше здесь действительно не происходило ничего.

Город — если можно было назвать городом это скопление облупленных хрущёвок, силикатных двухэтажек и частных домов с шиферными крышами — лежал в низине между Белой Церковью и трассой на Киев. Когда-то здесь кипела жизнь: грузовики везли свёклу на завод, здание правления колхоза сверкало вывесками, в Доме культуры крутили фильмы по пятницам. Теперь ДК стоял с заколоченными окнами, на воротах колхоза — чья-то насмешливая надпись «Мы ещё живы», выведенная баллончиком, и сухая трава доходила до крыльца.

Главная улица — имени Гагарина, разумеется, — петляла между двух рядов деревьев, посаженных ещё при Сталине. Тополя вымахали до небес, их корни вспучили асфальт, так что по краям дороги образовались такие колеи, что местные называли их «стиральной доской». По этой доске можно было ездить только на «Жигулях», знающих каждую яму, или не ездить вовсе. Приезжие на иномарках сворачивали на полях, иной раз застревая в чернозёме по самые пороги.

Зимой здесь вообще не проехать. Летом — пыль столбом. Весной — непролазная грязь, в которой тонули даже тракторы. Осенью Пустоваевск превращался в болото: листва забивала сточные канавы, вода стояла во дворах по щиколотку, и над всем этим висел запах мокрой прели, гнилого картофеля и кислой капусты из погребов.

Районная милиция ютилась в здании сталинской постройки на окраине, с гипсовым гербом СССР, который забыли снять. Герб облупился, серп и молот держались на честном слове и одном шурупе. Зато в кабинете начальника висели свежие грамоты «За раскрытие» — их привозили из области каждые полгода, пыльные и нераспечатанные конверты. Местные знали: раскрываемость здесь — это когда бомжа, замёрзшего в подвале, записывают как «лицо без определённого места жительства, смерть естественная». И протокол списывают в архив.

Вот уже двадцать лет главной достопримечательностью Пустоваевска был дом 13 по улице Гагарина. Точнее, две квартиры на первом этаже. В одной жила Таисия Васильевна Передрий, доярка, вдова, мать двоих сыновей, разъехавшихся кто в Киев, кто в Черкассы. В другой — Меланья Остаповна и её сын Анатолий.

Соседи называли их людоедами.

Не сразу. Сначала шептались. Потом говорили вполголоса. А после того как Пантелей пропал, а потом нашёлся без печени, перестали скрывать. «Людоеды», — бросали вслед Меланье, когда она, шатаясь, тащила из магазина сумку с бутылками. «Людоед», — шипели Толе, когда он проходил мимо с сигаретой.

Толя был огромным мужиком под два метра, руки — как лопаты, лицо с крупными чертами, помятое, с набухшими мешками под глазами. Он работал мясником на бойне, пока ту не закрыли, а потом копал колодцы по соседним сёлам. Сидел за убийство. Вышел по УДО. Не женился. Иногда приводил женщин, но те не задерживались.

Мать его, Меланья, была маленькой, сухой старухой с жидкими седыми волосами, вечно спутанными в колтун. Она носила фланелевые халаты, не поменяв их, наверное, с начала девяностых. Вечно поддатая, вечно бормочущая что-то себе под нос. Но глаза у неё были живые, маленькие, шустрые, как у вороны. Когда она смотрела на соседей, те нервно отводили взгляд.

Говорили, что она знахарка. Говорили, что она привораживает. Говорили, что от неё никуда не деться. И это было правдой — от Меланьи действительно никуда не денешься, потому что она сидела на своей лавочке у подъезда с утра до ночи, смотрела на улицу, запоминала, кто куда пошёл, кто во сколько вернулся, кто с кем разговаривал.

«Она всё знает», — говорили соседи, и в этом было больше страха, чем уважения.

Таисия Васильевна Передрий вставала в пять утра.

Не потому, что хотела. Потому что в пять утра доярки на ферме уже доили. И потому что в пять утра людоеды ещё спали — по крайней мере, так ей казалось.

Она выходила из квартиры бесшумно, как мышь. Ключи были обмотаны синей изолентой — чтобы не звякали. Дверь закрывала в три оборота, но не до конца, чтобы можно было заскочить обратно, если что. На лестнице висел запах мокрой штукатурки, кошачьей мочи и капусты — вечный запах хрущёвок. Лампочка на площадке не горела уже лет десять, так что спускаться приходилось на ощупь, держась за ржавые перила с выдранными балясинами.

Первый этаж. Их дверь.

Каждый раз, проходя мимо, Таисия задерживала дыхание. Не то чтобы они выскакивали с топором — нет, они спали. Но дверь была приоткрыта. Всегда. Даже зимой, даже в мороз, даже когда в квартире никого не было — она оставалась приоткрытой, на несколько сантиметров, и из щели тянуло тем самым запахом.

Запахом, который Таисия не могла выкинуть из головы.

Она слышала его впервые, когда пропал Пантелей. Сладковатый, тяжёлый, не похожий ни на жареную свинину, ни на баранину. Что-то иное. Что-то, от чего подкатывала тошнота, а в голову лезли мысли, которые она тут же отгоняла крестным знамением.

Потом запах вернулся, когда нашли дядьку Сашу. Снова сладкий дым из вытяжки, снова звук рубки мяса по ночам, снова Меланья, жгущая одежду во дворе.

Таисия не была суеверной. Она работала с коровами тридцать лет, видела, как животные рожают, как умирают, как их разделывают на мясо. Но то, что происходило за дверью 1, не укладывалось в её понимание мира.

Она прошла мимо. Сосчитала до пяти. На пятом шаге — выход на улицу.

Сегодня дверь была приоткрыта шире обычного.

И изнутри доносился голос Меланьи:

— Толя, а Толя... ты сковородку помыл?

Никто не ответил.

Таисия прибавила шагу и вывалилась на улицу, в серое осеннее утро, в запах мокрых листьев и дыма из труб. Она перекрестилась на церковь Петра и Павла, которая виднелась за туманом, и побрела к ферме.

В голове крутилось: если они людоеды, то почему их не посадят? А если не людоеды, то почему все их боятся?

Ферма стояла на отшибе, за картофельным полем, которое никто не засаживал уже второй год, и оврагом, где в детстве находили немецкие гильзы. Теперь в овраге находили шприцы, сдохших собак и иногда — вещи, которые не успели сжечь.

Таисия работала молча. Коровам всё равно, что у тебя на душе. Они жуют свою жвачку и смотрят пустыми глазами, и в этих глазах — вся философия деревенской жизни: терпи, жуй, давай молоко.

Ферма была старой, бетонной, с железными стойлами, ржавыми вёдрами и запахом, который въелся в стены намертво — смесь навоза, дезинфекции и старого сена. Лампы дневного света мерцали, создавая ощущение, что ты находишься не на работе, а в марсианской колонии, где всё сломано, а починить некому.

В обед к ней подошла Зойка — соседка из соседнего подъезда, женщина бойкая, с лицом, которому уже ничего не страшно, потому что ему всё равно. Зойка работала свинаркой, курила «Приму», не выпуская изо рта, и знала все сплетни в радиусе десяти километров.

— Слышала? — спросила Зойка, доставая новую сигарету. — У них опять ночью свет горел до трёх.

— Ну и что, — ответила Таисия, не поднимая головы. — У всех свет горит.

— Свет-то горит. А из вытяжки дым валил. Как из крематория. И пахло...

— Чем пахло?

Зойка глубоко затянулась, выпустила дым и посмотрела на небо. Она всегда так делала, когда хотела сказать что-то важное, но боялась сглазить.

— Мясом. Сладким. Знаешь, как когда барашка жарят? Только бараниной так не пахнет. Человеком пахнет. Я знаю этот запах. У меня дед на войне был. Он рассказывал.

Таисия наконец подняла голову. Глаза у неё были красные — то ли от усталости, то ли от недосыпа.

— Зойка, ты сама-то в это веришь?

Зойка бросила окурок в лужу. Тот зашипел, как змея.

— А у тебя есть выбор, Таисия? Ты можешь себе позволить не верить? Ты внуков во двор одна выпускаешь?

Таисия промолчала.

— То-то, — сказала Зойка и ушла, хлопнув железной дверью.

А Таисия осталась стоять посреди коровника, и в голове у неё вертелась одна мысль: если они людоеды, то почему их до сих пор не посадили? А если не людоеды, то почему все их боятся?

После работы, когда солнце уже клонилось к закату, Путя — так местные называли себя и свой посёлок — оживал по-своему. На лавочках у подъездов собирались старухи. У магазина толклись мужики с бутылками. Дети до темноты носились по дворам, но как только уличный фонарь зажигал свой тусклый, оранжевый свет, мамы начинали кричать: «Домой!»

Этого правила придерживались все, кроме одной семьи. Но семья эта была особенной.

В пять часов вечера Меланья Остаповна выходила из квартиры, садилась на свою лавочку, положив рядом синюю авоську с бутылкой, и смотрела на мир.

Она не заговаривала первой. Только смотрела.

Минут десять-пятнадцать старухи на другой лавочке еще держались, но потом любопытство пересиливало страх, и кто-нибудь из новеньких — например, приехавшая погостить из Киева внучка — обязательно подходила. «Баба Мила, а правда, что вы...»

И Меланья начинала рассказывать.

Неспешно, смакуя подробности, с какими-то непонятными интимными интонациями, словно делилась рецептом вареников с вишней.

— Я так убивала, — говорила она, стуча костлявой ладонью по колену. — Раз — и всё. А потом печень вырезала. Она ещё тёплая была. Так и на сковородку.

Старухи крестились, а внучка бежала домой и долго не могла уснуть.

Но никто не вызывал милицию. Потому что милиция — это к участковому, а участковый уже знает. И ему уже надоело. И он уже говорил: «Меланья Остаповна, вы бы поменьше пили, а то выдумываете всякое».

Но Меланья не выдумывала. Или выдумывала. Никто не знал наверняка.

Даже Таисия.

Особенно Таисия.

В тот вечер, вернувшись с фермы, Таисия застала у своего подъезда картину, от которой сердце ухнуло в пятки. Меланья сидела на лавочке одна. Рядом — Толя. Они не разговаривали. Просто сидели и смотрели на дверь.

И на стене у подъезда кто-то написал мелом: «Людоеды, валите отсюда».

Толя, увидев Таисию, усмехнулся и достал сигарету.

— А, соседка. Привет. Как работа?

Таисия проскочила мимо, не ответив.

В подъезде она снова задержала дыхание, проходя мимо их приоткрытой двери, и слышала, как Меланья сказала сыну:

— Не обращай внимания, Толя. Они просто боятся. А бояться — это вкусно.

— Чего — вкусно? — спросил Толя устало.

— Страх. Он как печень. Тёплый.

Толя не ответил. Или ответил, но Таисия уже взбежала на второй этаж и закрыла дверь на три замка.

Она прислонилась спиной к стене и прошептала:

— Господи, спаси и сохрани.

Из кухни вышла внучка — пятилетняя Анечка — с рисунком в руках.

— Бабушка, смотри, я нарисовала.

На рисунке — дом, дым, чёрный квадрат окна и красная лужа.

— Кто это? — спросила Таисия, зная ответ.

— Тётя Миля готовит ужин, — сказала девочка и улыбнулась.

Таисия взяла рисунок, свернула его и положила в стол, в папку, где уже лежало с десяток таких же. Она не знала, зачем хранит их. Может быть, для заявления. Может быть, для собственной памяти.

А может быть, для того дня, когда всё раскроется.

И этот день, сама того не зная, уже приближался.