Стекло и пыль

За окном машины плыл сизоватый, непрозрачный свет. Не утро еще, но уже и не ночь. Рассвет в городе, дышавшем влажным пеплом, всегда был растянут, болезнен – как будто небо нехотя отдирали от мокрых крыш. Игорь Мальцев прикрыл веки на секунду, ощущая, как под ними пульсирует знакомая, тупая усталость. Она жила в висках, в основании черепа, в слегка сведенных плечах. Запах старого салона «Форда» – пыль, протирка для пластика, сладковатый отголосок чужого табака – смешивался с запахом его собственной ветровки, впитавшей дымок из подъезда, где он курил перед выездом.

Машина резко дернулась, объезжая яму. Участковый, сидевший за рулем, буркнул что-то извиняющееся. Мальцев не ответил. Он смотрел на город, проплывавший за стеклом. Панельные громады 80-х, похожие на гигантские, выцветшие картотеки, с редкими желтыми квадратами окон. Новый жилой комплекс, куда они ехали, уже маячил впереди – гладкая, серая стена с правильными рядами балконов, похожими на ячейки сервера. Два мира, налезшие друг на друга. Промежуточная эпоха. Его эпоха.

Остановились. Воздух встретил их влажным холодком и едким запахом мокрого асфальта, только что политого дождем, которого не было. Под ногами хрустел гравий – еще не убранный строительный мусор. Комплекс только-только сдали, но он уже выглядел потускневшим, как новая, но дешевая вещь после первой стирки.

Квартира была на четвертом этаже. Дверь открыта. На пороге – милицейская лента, желтая, пластиковая, неестественно яркая в этом блеклом мире. Из квартиры тянуло сквозняком, несущим странную, конфликтную смесь запахов: химической чистоты, дорогого, тягучего парфюма с нотками пачули и… чего-то металлического, медного, знакомого. Крови. Всегда по-разному. Здесь – запах запекшейся, уже остывшей жизни.

Мальцев переступил порог. Надел бахилы. Руки сами собой засунул в карманы ветровки, не желая ничего касаться, пока глаз не сделает свою работу.

Гостиная. Картина была нарочитой, почти крикливой в своей очевидности. Беспорядок. Опрокинутая этажерка, книги на полу, словно смахнутые чьей-то небрежной рукой. Плазменный телевизор с темным, мертвым экраном – на нем зияла звездчатая вмятина, от удара чем-то тяжелым. Ящики письменного стола выдвинуты, содержимое – папки, блокноты, ручки – рассыпано по ковру с коротким, плюшевым ворсом. Мальцев медленно провел взглядом по комнате. Дышал ртом, чтобы вкусить воздух.

– Ограбление? – спросил он тихо, не оборачиваясь к участковому.

– Так и выглядит, Игорь Витальевич. Технику били. Деньги, ценности искали. Вот тут, – участковый показал на пустующую полку в стеллаже, – по словам мужа, стояла статуэтка. Дорогая, бронзовая. Японская. Ее нет.

Мальцев кивнул. Подошел к столу. Присел на корточки. Бумаги. Счета, распечатанные договоры, рекламные буклеты. Все лежало хаотично, но… Он протянул руку, не касаясь, поводил пальцем над кучей. Разбитая фоторамка из стекла. Под стеклом – фото: Светлана и муж, Андрей. Фон – горнолыжный склон. Оба улыбаются в объектив, глаза прищурены от солнца. Идеальный кадр. Слишком идеальный. Глаза на фотографии ничего не говорили.

Но его взгляд упал на выдвинутые ящики. Они были выдвинуты до предела, но аккуратно, без рывков. Не вырваны, а плавно извлечены. Содержимое вывалено, но не разбросано в истерике, а словно выложено для инвентаризации. Грабитель, который бережно относится к мебели. Странно.

Он поднялся, разогнул спину с тихим хрустом. Прошел в спальню.

Здесь воздух был гуще. Парфюм, ароматические свечи – ваниль, сандал – перебивали, но не могли победить тот медный, органический дух. Он шел от кровати. От фигуры, накрытой простыней. Контуры тела угадывались под тканью – неестественно скрюченные, замершие в последнем, неудобном движении.

Мальцев не стал сразу поднимать простыню. Он осмотрел комнату. Интерьер – как из журнала: бежевые тона, акцентная стена цвета темного шоколада, мягкое, точечное освещение. На туалетном столике – стройные ряды флаконов, банок, щеток. Все дорогое, выверенное, расставлено с почти геометрической точностью. Женщина, которая тщательно выстраивала свой мир. И свою внешность.

И тут его глаз зацепился за контраст. На прикроватной тумбочке, рядом с дизайнерской лампой в виде шара, лежал блокнот. Небольшой, в потрепанном коленкоровом переплете, цвета выцветшей охры. Блокнот, который явно пережил не одно десятилетие. Углы были стерты, корешок переклеен грубой, коричневой липкой лентой. Он лежал здесь, как чужеродный артефакт, кусок аналоговой, шершавой правды в этом отлакированном цифровом кубе.

Мальцев надел перчатки. Легким движением подцепил простыню, откинул.

Светлана. Лицо, которое он видел только на фотографиях в папке дела, было теперь искажено гримасой ужаса и удивления. Волосы, уложенные дорогой стрижкой, были в беспорядке. На виске – страшный, запавший внутрь участок, темно-бордовый, почти черный. Удар был один. Точно. С размаху. Тяжелым, узким предметом. Статуэткой.

Он наклонился ближе, всматриваясь. На шее, чуть ниже линии уха, он заметил едва различимое красноватое пятно. Не синяк. Скорее, раздражение. Как от натирания. От ремешка? От наушников? Он запомнил.

Наконец, он взял в руки блокнот. Страницы были пожелтевшие, в клетку. Почерк менялся – от детского, неуверенного, к более взрослому, а потом снова становился неровным, скачущим. Это был дневник. Но не тот, что ведут сейчас, в блогах. Это была хроника, начатая давно. Он пролистал несколько страниц. Школьные оценки. Первая влюбленность. «Мама подарила новые духи». Потом – перерыв. И снова записи, уже взрослые, скупые: «Повысили. +15к к окладу. Отметим с А.» «Купили эту квартиру. Пусто, но будет нашим гнездом». И последняя запись, датированная тремя днями назад: «Снова звонил тот номер. Молчит. Страшно. Но и… интересно. Как будто проверяет. Кого? Меня?».

Он закрыл блокнот. Положил в пакет, пометил. Ключ. Это был ключ. Не к убийству, может быть, но к ней. К той, что жила под слоем парфюма и успеха.

Вернувшись в гостиную, он услышал приглушенный разговор в прихожей. Участковый беседовал с кем-то старым, голос дребезжал, нетороплив.

– Виктор Петрович, сосед, – пояснил участковый, увидев Мальцева. – Он что-то слышал.

Мальцев вышел на лестничную площадку. Перед ним стоял невысокий, сухонький старик в стеганой жилетке поверх клетчатой рубашки. Лицо – сетка морщин, глаза бледно-голубые, внимательные, без суеты. В руках – тетрадка в картонной обложке и шариковая ручка.

– Я записываю, – сказал старик, не дожидаясь вопросов. Голос у него был сухой, как осенняя листва. – Время, события. Для памяти. Доктор сказал, полезно.

– Что записали, Виктор Петрович? – спросил Мальцев, прислонившись к косяку. Усталость на мгновение отступила, уступив место привычному, охотничьему любопытству.

– Про Светлану Николаевну. Хорошая соседка. Тихая. Муж ее редко. В командировках. – Он потыкал ручкой в тетрадь, как будто читая с листа. – Вчера. Вечером, в семь двадцать, она вернулась. Одна. Шум телевизора слышал до одиннадцати. Потом тишина.

– Больше никого не было? Не звонил ли кто?

– В квартиру – нет. – Старик помолчал, его взгляд стал рассеянным, обращенным внутрь, к кадрам памяти. – Но неделю назад… нет, дней десять. Приходил молодой человек.

Мальцев выпрямился.

– Кто?

– Из интернет-компании. Так и сказал. «Проверка линии». У него был чемоданчик, такой, с инструментами. И бейдж. Я встретил в лифте. Вежливый. Улыбался.

– Запомнили лицо?

– Как бы вам сказать… – Виктор Петрович потер лоб. – Лицо как лицо. Ничего особенного. Приятное. Одет хорошо, но неброско. Как все они теперь. Он минут сорок у нее пробыл. Ушел. Больше я его не видел.

Молодой человек из интернет-компании. Проверка линии. За десять дней до убийства. До ограбления, которое было ограблением, но с аккуратными ящиками.

– Спасибо, Виктор Петрович, – сказал Мальцев. – Тетрадочку эту… можете на время?

Старик на мгновение засомневался, потом кивнул, с трудом отрывая страницы от своей хроники. – Берите. Только верните. Там расписание передач на следующую неделю.

Мальцев взял лист, аккуратно сложил его. Цифровая эпоха обошла Виктора Петровича стороной. Его сервер был из бумаги, его облако пахло пылью и старой бумагой. И, возможно, именно поэтому он видел то, что не фиксировали камеры.

Вернувшись в квартиру, Мальцев подошел к окну. За стеклом расстилался город в своем сизом, утреннем убожестве. Новые дома, старые трубы, мутная лента реки. Где-то там был муж, Андрей, с его алиби-командировкой. Где-то там был «молодой человек из интернет-компании» с непримечательным лицом. И здесь была смерть, оформленная под ограбление.

Он повернулся, окинул комнату последним взглядом. Стекло разбитой фоторамки блестело на ковре, как слеза. Пыль, поднятая с пола, кружилась в луче от торшера, который кто-то забыл выключить. Картина была ясна. Слишком ясна. Как отретушированная фотография. А в слишком ясных картинах, как знал Мальцев, всегда прячется один-единственный, лишний пиксель. Он уловил его запах – не крови, не парфюма. Запах тщательной, интеллигентной лжи.

– Везите в морг, – тихо сказал он участковому, доставая пачку сигарет. – И найдите мне мужа. Срочно. У него алиби. Надо посмотреть, насколько оно… цифровое.

Он вышел на балкон, вколотил сигарету в рот, щелкнул зажигалкой. Пламя осветило на мгновение его лицо – усталое, заостренное, с тенью в глубоко посаженных глазах. Внизу, во дворе, уже собирались первые зеваки, доставая телефоны, чтобы снять полицейские машины. Вспышки камер вспыхивали, как холодные, далекие звезды. Начинался новый день. Начиналась охота. А истина, как всегда, была спрятана не в темноте, а в этом слепящем, плоском, слишком правильном свете.