Акт I

Он стоял на тротуаре напротив дома и никак не мог заставить себя уйти. Холод пробирался под оттопыренный ворот куртки, шнырял по шее и лопаткам, словно хищный зверёныш, ищущий открытый участок тела, где можно укусить. Сверху тянуло гарью – плотной, тяжёлой, въевшейся. Прошло уже несколько дней, наверное, но запах всё ещё держался. На стене под окнами – широкие потёки копоти и оплавившегося пластика стеклопакетов. Чёрные островки гари тянулись вверх, к соседскому балкону, будто трупные пятна по телу. Окна были пластиковые, белые когда-то, теперь местами расплавленные, по краям коричнево-серые, как многолетний жир на сковородке. Ветер дёргал куски защитной плёнки, которую кто-то прилепил, чтобы не тянуло, и они шевелились, как ссохшаяся кожа.

Алексей смотрел на это и думал, что, наверное, нужно уже идти – ничего нового тут не увидишь. Всё уже случилось, всё уже записано, задокументировано, сожжено, оформлено в отчётах, в протоколах, в новостях, в слухах. Он вообще не думал, зачем приехал в этот город. Просто не получилось не приехать. Руки сами купили билет на поезд. Ноги сами довели, как будто надо было убедиться, что это действительно правда. Что квартира сгорела, что человек там реально сгорел, что ничего нельзя откатить.

Он знал Макса давно. На прошлогодний корпоратив приезжал. Близкими приятелями они не были – скорее оппонентами. Знал его больше как специалиста. Въедливого, упёртого, выгоревшего нахрен, как эта квартира, но прямого и честного. Пусть, общаться с ним было не всегда приятно, но он знал его. Настоящего. Без всех этих корпоративных ужимок. Сложного, иногда невыносимого, кидавшего крутые мемы в чат, когда было настроение. Знал достаточно, чтобы теперь вот так стоять и смотреть.

Они почти постоянно ругались в последние полгода. Ну не ругались, так, …бодались. Макс делал интерфейс, Алексей тестировал, находил баги, придирался. Иногда специально, чтобы тот не зазнавался. Пять пикселей туда, три сюда – бесило, конечно, но это же работа. Он просто делал свою часть. Просто проверял, просто отмечал, просто следил, чтобы всё было как надо. И сейчас, глядя на обугленные окна, он впервые поймал себя на мысли, что вот это его «просто» тоже, может быть, где-то рядом стояло. Маленький винтик, в огромной цепочке событий, которая закончилась тем, что человек сгорел в собственной квартире.

«Сгорел на работе…»

– Сука.

Он помнил, как сцепились в чате Макс и Влад, который раньше работал техлидом. Мудак был ещё тот. Токсичный и, в целом, ведущий себя как конченный ублюдок. Однажды репостнул новость о том, как один парень с финтеха спалил дом и повесился, отпустив при этом отвратительную шутку, которую никто тогда не счёл смешной, но никто не сделал замечания. Только Макс, которого он загнобил этими чёртовыми пятью пикселями. Только Макс тогда устроил в чате ураган, после которого Влад две недели писал только по делу, а затем и вовсе свалил с компании.

– Прости меня, Макс. – Облачко пара сорвалось с губ Алексея, и его шёпот утонул в шуме вечернего города.

Ему хотелось, чтобы кто-то рядом объяснил, что он тут ни при чём. Что Макс сам. Что так бывает. Что никто ничего не мог сделать. Но вокруг не было никого – только этот двор, где машины стояли в два ряда, и пустой детский уголок с чуть покосившимися качелями.

Но ведь так и было?

Или нет…

Он сунул руки в карманы, постоял ещё немного и понял, что всё равно не может уйти. Просто стоял и смотрел, пока глаза не начали слезиться от ветра и тоски.

Лёша сидел у окна в съёмной квартире и смотрел на улицу, где редкие машины проезжали, оставляя за собой смазанную полосу света, будто кто-то небрежно чертил следы их фар по стеклу. Был поздний вечер, но в этом городе вечер и ночь были почти одинаковыми – серо-жёлтая пелена фонарей, блестящие от влаги тротуары и ощущение, что всё вокруг замерло в каком-то состоянии вечного «до». До чего – непонятно. Просто «до».

Несколько дней назад, когда руководитель проекта написал в общем чате сообщение, что Макс умер, все сначала подумали, что это внезапная дебильная шутка. Или ошибка. Или какая-то странная формулировка, что «умер» – в смысле «ушёл из компании». После скандала пяти пикселей, никто бы не удивился.

Потом пришли подробности. Писали, что полиция, что пожар, что квартира сгорела почти полностью. Что тело сгорело совсем полностью. Что там был бензин…

Никто ничего не понимал. Кто-то писал слова сочувствия, кто-то поставил смайлик со свечкой, кто-то промолчал. Саня, менеджер, сбивчиво объяснил, что Макс был на больничном и не выходил на связь. Алексей читал всё это с телефоном в руках и чувствовал, как внутри что-то сжимается в тугой узел, отчего заходилось сердце и сбивалось дыхание.

Он потом долго не мог отвлечься. Всё время думал, что, может быть, где-то есть конкретный момент, когда это всё началось. Может быть, с какой-то его фразы. С какого-то тикета. Он ведь не хотел ничего плохого, просто выполнял свою работу, следил, чтобы интерфейс соответствовал макету, чтобы всё было ровно. Это же нормально – требовать качество. Он ведь не издевался, просто указывал на ошибки. «Пиксели не те, шрифт не тот, отступ не по фигме.» Он так делал всегда, со всеми. Но теперь ему казалось, что именно из-за этого Макс в какой-то момент перестал отвечать спокойно. Стал коротко, отрывисто, без точек. Потом просто исчез из нормального флуда в чате, пропал из переписки, отвечая только по поводу задач.

Лёша пил уже пятую или шестую ночь подряд. Не до отключки, но так, чтобы притупить всё – мысли, звуки, воспоминания. Чтобы можно было хотя бы уснуть без того, что в голове снова всплывает навязчивая мысль: «Ты довёл человека до самоубийства. Доволен?»

Три дня назад он не выдержал и поехал сюда. Просто сел на поезд. Решил, что ему нужно «посмотреть своими глазами», будто от этого станет легче. Он снял комнату на окраине, старую, но с нормальным косметическим ремонтом, но неуютную. Каждый день ловил себя на мысли, что приехал не к живому человеку, а к пустому месту. К чему-то, что уже невозможно исправить, или вернуть на доработку.

Лёша знал, что это глупо. Что нельзя «пофиксить» смерть, даже не думал об этом. Он просто не мог напиваться дома, не мог смотреть в глаза сыну, не мог обнимать жену. Он знал, что ему просто надо приехать. Он чувствовал, что если просто побудет здесь – в этом городе, где Макс жил, где он в последний раз что-то делал, что-то ел, куда-то шёл, – то сможет хотя бы понять, где всё свернуло не туда. Хотя бы на пару миллиметров приблизиться к ответу, а может и к облегчению.

Сидя у окна, смотрел, как ветер шевелит пластиковую плёнку на соседнем балконе. Как же невыносимо было слышать этот шелест… Ему казалось, что стоит чуть закрыть глаза – и он снова увидит эти окна, с копотью по стенам, и подумает, что не должен был так придираться. Что всё это, возможно, можно было остановить, если бы он хоть раз сказал: «Да ладно, пойдёт.»

Достал из кармана телефон, открыл переписку с Максом – последняя фраза:

«Пофикси, пожалуйста, и я закрою тикет.»

Он перечитал её несколько раз. Потом погасил экран, налил себе ещё одну стопку, не глядя, и выпил, чувствуя, как тепло по горлу опускается вниз и превращается в ту самую глухую тяжесть, к которой он уже привык.

Завтра он, пойдёт туда снова – к дому. Просто постоит. Посмотрит. А потом, может быть, вернётся обратно.

Покачиваясь, Лёша добрёл до кровати и погасил свет.

***

Лёша знал, что спит. Это ощущение пришло не сразу, а будто из глубины – как если бы в середине сна кто-то шепнул: «ты не здесь, всё ненастоящее». Вокруг было пусто и бело, но не чисто – белизна была мутной, туманной, как на старых мониторах, где подсветка уже умирает и цвета начинают расползаться. Он шёл по этому туману, не зная куда, просто делал шаг за шагом, и звук своих шагов почти не слышал – будто пол поглощал всё.

И вдруг впереди вырисовалась фигура. Сначала просто силуэт – человек, стоящий спиной. Ничего особенного: худи, джинсы, чуть наклонённая голова. Но Лёша сразу понял, что это Макс. Никаких сомнений, именно в этом худи он был на том корпоративе.

Алексей замер, потом медленно пошёл ближе. Каждый шаг давался с трудом, как в густом холодном киселе.

Он подошёл почти вплотную, протянул руку и осторожно коснулся плеча. Плечо было твёрдым, холодным.

Макс медленно повернул голову.

Лицо – то же, но какое-то потухшее, неживое. Как будто из него вытянули всё, что делает человека живым. Глаза смотрели прямо, но не узнавали. Ни удивления, ни злости, просто взгляд, проходящий сквозь.

– Макс… – выдохнул Лёша. Голос был севшим, сиплым. – Макс, я… я не хотел. Прости, если я тогда… если я был не прав. Я просто… – слова путались, застревали, он не знал, что именно хочет сказать. – Прости, ладно? Я… – слёзы хлынули сами.

Макс не ответил. Только чуть моргнул, и это движение почему-то показалось Лёше бесконечно долгим, как будто между закрытием и открытием век прошла целая минута. Потом он отвернулся и сделал шаг вперёд – прямо в густоту тумана. Лёша растерялся, потом пошёл за ним, почти на ощупь, боясь потерять из виду, на ходу вытирая лицо.

Туман начал редеть, и в нём вырисовался тёмный контур. Там была пластиковая канистра. Макс подошёл, взял её, как будто так и должно быть. Лёша хотел крикнуть, но не смог – воздух застрял в груди.

Макс открутил крышку, и звук этого – резкий, со скрипом, – прозвучал особенно реально.

Потом запах. Невыносимый, сладковатый, пронизывающий. Бензин.

– Не надо… – взмолился Лёша, но Макс будто не слышал. Он поднял канистру и начал выливать на себя. Плечи, руки, грудь, волосы.

Туман вокруг дрожал от запаха. Лёша шагнул вперёд, хотел вырвать у него канистру, но ноги не слушались. Они будто прилипли к земле. Он только смотрел, как струи блестят на коже и одежде.

Макс выкинул канистру, достал из кармана что-то мелкое. Зажигалку.

Щёлк. Искра.

НЕТ!

За мгновение до, Алексею показалось, что глаза Макса были черны как нефть. Следом вспыхнул огонь, и Лёша ослеп – белое, оранжевое, красное, всё разом. Он хотел отвернуться, закрыть глаза, закричать, но звук вышел только внутри головы.

«Проснись. Проснись. Проснись!»

Он рывком сел на кровати, в темноте, с криком, не своим – будто чужой голос прорвался через него. Грудь болела, в ушах звенело. В комнате было тихо, только где-то далеко гудела улица. Воздух пах пластиком и потом.

На телефоне мигал экран.

03:45.