СЕРГЕЙ ТАРАНЕНКО

ОДНОИМЕНИЕ

роман · цикл «Туша»

18+

Содержит нецензурную брань

Глава первая. СКЁГУЛЬ

Человек не хотел быть Кетилем.

Сказал это трижды, и на третий раз Скёгуль перестала слушать слова — стала слушать то, что стояло за ними. Решимость. Настоящая, редкая порода решимости — та, что толкает безоружного на нож просто потому, что стоять на коленях страшнее, чем умереть стоя. Она уважала эту породу. Уважение никогда её не останавливало. Она давно поняла: можно уважать зверя и всё равно снять с него шкуру, если шкура нужна на зиму.

— Кетиль, — сказала она в четвёртый раз. Спокойно, будто он и не открывал рта. — Сын Бранда. Пастух с Восточного края. Двадцать шесть колец на ноже. Три зимы как вдовец.

— Меня зовут не так.

— Мне похуй, как тебя звали родители, — сказала Скёгуль, и в голосе не было ни капли злости, только усталая ясность человека, объясняющего простую вещь в сотый раз за жизнь. — Меня интересует, как тебя будет звать твой круг завтра утром. Сегодня вечером у тебя имени нет вообще. Безымянный на моей земле — не человек. Тревога. Ты тревожишь мой скот. Ты тревожишь мои стойбища. Либо ты Кетиль, либо кусок мяса без бирки. С куском мяса без бирки я делаю то же самое, что с падшим скотом.

Он бросился на неё с ножом для потрошения. Коротким, кривым, рыбным — не для человека сделанным, и это была последняя ошибка в его жизни: нож для рыбы держат не так, как нож для горла, и рука у него пошла неправильно ещё до того, как он сократил дистанцию. Скёгуль увидела эту ошибку раньше, чем увидела самого человека.

Не отступила. Отступать — значит отдать противнику единственное преимущество, которое у него ещё оставалось, а преимуществ и так было немного: длина руки да отчаяние, а отчаяние в бою живёт недолго.

Она поймала его запястье левой рукой и довернула — неторопливо, спокойно, как поворачивают в замке разболтавшийся ключ. Кость под пальцами хрустнула тихо, буднично, будто где-то далеко треснула ветка под чужим сапогом. Нож упал в траву без звука. Он взвыл и рванулся вперёд по инерции, ещё не понимая, что рука сломана, — и Скёгуль коротко, без замаха, впечатала кулак ему в скулу, останавливая рывок. Кетиль — теперь уже Кетиль, хотел он того или нет, потому что имя, произнесённое над сломанной костью, приживается крепче, чем произнесённое над колыбелью, — закричал и осел на колени, будто из него разом вынули весь костяк.

Скёгуль присела на корточки рядом. Неторопливо, будто у костра в конце долгого дня.

— Больно?

Он не ответил. Дышал сквозь зубы, коротко, со свистом.

— Больно, — согласилась она сама с собой. — Хорошо. Боль — клей. Через боль имя приклеивается крепче, чем через ласку. Спроси у любой матери. Та, что кричала в родах, ребёнка помнит всю жизнь, до последнего вздоха. Сонная, которую разбудили тихо и сунули свёрток под бок, — забывает лицо первой ночи через месяц.

Она взяла его за подбородок — пальцы легли на скулы твёрдо, без грубости, но так, чтобы голова не вывернулась. Заставила смотреть в глаза, и в этом было больше власти, чем в сломанной руке.

— Кетиль, сын Бранда, — сказала она в третий раз, и голос переменился: ушла лёгкость, осталось тяжёлое, ровное, как удар молота по наковальне, растянутый на добрый десяток слов. — Пастух с Восточного края. Двадцать шесть колец. Три зимы вдовец. Отныне и до тех пор, пока я не решу иначе.

Он обмяк. Не потерял сознание — из него вышло то, что до сих пор держало сопротивление стоймя, как кол. В глазах, ещё мокрых от боли, мелькнуло узнавание: короткая судорога, как будто человека наконец подключили к чему-то, от чего его слишком долго держали отсоединённым, и по проводу наконец пошёл ток.

Скёгуль отпустила его подбородок, поднялась, отряхнула колени.

— Ну вот, — сказала она. — А ты боялся, что будет хуже, чем в первую брачную ночь. Хотя, судя по тому, как ты держал нож, в первую брачную ночь у тебя тоже не особо вышло.

Кетиль всхлипнул. Смешно — по-детски, взахлёб. Она фыркнула, отвернулась, полезла в сумку за лубком для его руки.

Так у неё было всегда: сделала — и тут же облегчила дело шуткой. Солёной, лишней, никому, кроме неё самой, не нужной. Если не пошутить сразу, пока рука ещё помнит чужой хруст, потом придётся остаться с этим хрустом наедине. А наедине с этим она не оставалась никогда. Ни разу за тридцать лет — с того самого дня, когда впервые взяла чужое имя в свои руки и поняла, что руки после этого не отмываются, сколько их ни три.

Она не притворялась, что ей всё равно. В этом и была беда — ей было не всё равно. Нравился и хруст, и шутка после него. По-настоящему, до тёплой тяжести внизу живота, до короткого судорожного вдоха, какой бывает не от страха. Не потому что так легче. Там, где у других людей живёт стыд, у неё давно было пусто. Выскоблено дочиста, как полость после разделки — а после удивляются, почему в неё ничего не заходит: ни стыд, ни жалость, ничего. Только тепло, работа — и ещё, отдельно, в самой глубине, куда она заглядывала редко, узкая холодная полоска сомнения, на которую не действовали ни хруст костей, ни солёные шутки после.

Наложила лубок быстро, привычным движением рук, которые делали это столько раз, что не нуждались в глазах. Кетиль послушно подал руку — доверчиво, как ребёнок подаёт руку матери на переходе через ручей.

— Отлежись у костра, — сказала она. — Соседний костёр — мои же люди, рукой подать. Утром сама дойдёшь, скажешь, что Скёгуль нарекла, — сразу присмиреют и накормят. Там баба есть, вдова с прошлого года, крепкая — тебе подойдёт. Я эту породу знаю, сама такую делала не раз.

Никто не спросит с него бумагу. Никто не сверит его имя со списком, не взвесит его на входе, не потребует бирки. Она сказала — и этого хватит на весь остаток его жизни, без единой записи хоть где-нибудь.

Он посмотрел на неё снизу вверх. Благодарно, зло и испуганно — всё разом, как смотрят на то, что одновременно спасло и сломало, и не разберёшь уже, где кончается одно и начинается другое. Скёгуль отвернулась первой. Этот взгляд она видела слишком много раз, чтобы находить в нём что-то новое.

Кетиль уснул быстро — усталость и боль валят человека вернее любого зелья, сваренного самым умелым травником. Скёгуль осталась у костра одна.

Стянула нагрудник и бросила его в траву — и осталась совсем голой в последнем сером свете дня: под ним не было ничего, кроме собственной кожи. Встала, разминая поясницу — тридцать лет в седле дают о себе знать к вечеру честно, без обмана, — и пошла на звук воды: река шумела за кустами, невидимая, но узнаваемая по голосу. В этом не было ни капли стеснения — тридцать лет в поле и в драке отучили её прикрываться перед кем бы то ни было, а прикрывать здесь было и вовсе не от кого.

Вошла в реку без раздумий. Вода ледяная, натёкшая с равнины после дневной жары, обожгла кожу сразу и полностью. Скёгуль зашипела сквозь зубы — «блядь, холодно», — но не остановилась, пошла дальше, пока вода не сомкнулась под грудью.

Стояла долго. Мылась ладонями — по плечам, по груди, по животу, — стирая пыль и въевшийся запах пота, крови и кожаной сбруи, что копится за день так, что к вечеру уже не различаешь, где кончается лошадь и начинаешься ты сама. Смыла кровь Кетиля с костяшек правой руки: тонкую корку, уже подсохшую в складках кожи между пальцами. Вода вокруг руки на мгновение помутнела бурым облачком, потом снова стала чёрной, как и была.

Запрокинула голову, окунула волосы целиком. Коса расплелась в воде, пряди — светлые, седые, рыжие, все вперемешку, будто три разные женщины делили одну голову, — разошлись в стороны широким веером. На секунду, с закрытыми глазами, под немым тёмным небом, в холодной воде, которой было безразлично её имя, Скёгуль была просто телом в реке. Без работы. Без сомнения. Без той узкой холодной полоски внутри, что не отпускала её ни днём, ни ночью вот уже тридцать лет.

Вышла, когда стемнело окончательно. Постояла на берегу, глядя туда, где за дальним холмом лежал хребет мёртвого великана и курился дымом в темноте, — тонкая оранжевая нить на самом краю неба.

Потом подняла нагрудник с травы и застегнула его на голое тело — привычным движением, как надевают броню перед боем. Утром снова будет чьё-то лицо, для которого придётся держать своё собственное на месте.

◆

Утром уехала одна. Кетиль сам добрёл до соседнего костра, как она и велела, — те приняли его молча, без вопросов: имя, названное Скёгуль, вопросов не требовало. И вот тут, впервые за весь вечер и всю ночь, рука дрогнула, когда она затягивала подпругу. Едва заметно — никто бы не увидел, если бы и смотрел. Она сама заметила и замерла, держа ремень в пальцах, и на секунду перед глазами встало не лицо Кетиля, а другое — гораздо более старое лицо. Того, кого она нарекла много лет назад, так же уверенно, так же безупречно, без единой дрогнувшей жилки. Того, кто ушёл в первую же зиму после наречения и не вернулся, и о ком она с тех пор запретила себе думать словами длиннее одного.

Она стояла так несколько секунд, ремень так и не затянутый в пальцах. Потом коротко выдохнула носом — один раз, резко, будто ставила точку, — и заставила лицо снова стать тем, каким оно было последние тридцать лет.

Додумывать не позволила. Никогда себе не позволяла. Затянула подпругу до конца, туже, чем требовалось, — и от этой лишней, ненужной силы в движении стало немного легче, потому что тело хотя бы понимало, куда девать то, чему не было названия. Вскочила в седло одним движением, будто оно само подбросило её наверх.

Конь взял рысью. Трава пошла полосами по обе стороны, серо-зелёная, ещё в утренней росе. К полудню впереди, на самом краю зрения, показался горб — тёмная линия там, где равнина обрывалась во что-то большее. Слух о трещине шёл именно оттуда, с запада, слишком часто повторяясь в последний месяц, чтобы быть пустым слухом.

Ехала весь день, не сбавляя хода дольше, чем требовалось коню на передышку. К вечеру горб перестал быть горбом.

Не гора. То, что вставало перед ней теперь, распластавшись на полнеба, не было ни горой, ни чем-либо ещё из того, к чему она привыкла в своём круге за тридцать лет странствий. Лежало на боку, огромное, и первое, что бросалось в глаза, было почти мирным: длинный пологий хребет, поросший тёмной жёсткой травой, уходил вдаль ровной линией. Дальше, там, где полагалось быть голове, курган плавно переходил в нечто исполинское и заросшее ровно, без единой морщины, без единого провала, — как спящее лицо великана, который спит слишком давно, чтобы его сон когда-нибудь потревожили.

А потом гряда обрывалась. Резко, будто по живому прошли ножом одним движением: там, где у тела должна быть грудь, дёрн кончался рваным, необработанным краем, и дальше начинались рёбра — торчащие голым частоколом, ободранные добела, курящиеся дымом из щелей между костями. Будто сама кость дышала. Не мёртвая сухая кость, какую находят в степи после стервятников, — вскрытая, живая по-своему, с огнями внутри, просвечивающими сквозь щели, как сквозь прутья клетки, в которой держат что-то, чему давно полагалось умереть, но оно почему-то до сих пор теплится.

Она читала об этом когда-то. Все читали, у всех костров рассказывали одну и ту же байку с разными подробностями. Но одно дело — знать по чужим словам, и совсем другое — увидеть своими глазами, как из бока мертвеца поднимается настоящий дым, живой, густой, пахнущий даже отсюда, с такого расстояния, горелым жиром и железом.

— Западная, — сказала она вслух, просто чтобы услышать собственный голос среди этой немоты.

Конь фыркнул под ней, дёрнул ухом.

Достала из-за пазухи узловик, провела огрубевшим пальцем по узлам, один за другим, пока не нашла нужный: тугой, с двумя оборотами, — «осторожно, там своя валькирия, туда без спроса не ходят».

Своя валькирия у Западной действительно была — Скёгуль знала о ней немногое: только имя, слышанное однажды на дальней ярмарке краем уха, среди прочего шума и торга, и не была даже уверена, что запомнила его верно.

Смотрела на хребет, пока солнце не начало садиться за его спину. Дым из щелей между рёбрами окрасился снизу оранжевым, густым, будто внутри великана наконец развели настоящий огонь — не тлеющий, а разгоревшийся.

Она не знала, что внутри, в узкой щели между четвёртым и пятым ребром, в этот самый час резчик по имени Кари держит в пальцах двенадцатый по счёту резец и негромко просит мать перепуганного мальчика расстегнуть воротник до конца.

Не знала — и узнавать пока было незачем. Слух о трещине привёл её только к чужой земле, к самому краю чужих владений. Внутрь она не собиралась.

Развернула коня и поехала прочь вдоль хребта, туда, где равнина снова становилась просто равниной. Оранжевый дым за спиной ещё долго был виден в темнеющем небе — пока она сама не перестала оборачиваться, чтобы посмотреть.