Название: Коммодор-лейтенант Яга

Автор(-ы): Сергей Свой

Ссылка: https://author.today/work/586700

Глава 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СМОТРЯЩИЙ

ГЛАВА 1. УТРО НА КОСТЯНОЙ НОГЕ

Избушка проснулась в 05:47 по местному времени, за двадцать минут до команды «Подъём».

Это не было сбоем. Системы жизнеобеспечения класса «Лесная база, тип-А» работали по алгоритму упреждающей адаптации: зафиксировав, что коммодор-лейтенант Ян Гатский в последние семьдесят три года просыпался в среднем в 06:04, искусственный интеллект базы научился запускать подготовку заранее. Тихо. Чтобы не раздражать хозяина.

Первым сменился спектр внутреннего освещения. Вместо ночного — красного, почти инфракрасного — по потолку побежали волны мягкого белого. С такой скоростью и с таким градиентом, чтобы закрытые веки Яги уловили изменение как естественный рассвет. Гатский, хоть и был военным, ненавидел резкие побудки. Это была его маленькая слабость, которую избушка помнила и лелеяла.

Вторым из диффузоров, вмонтированных в сруб, потянуло воздухом. Ночной состав — обогащённый аргоном для замедления метаболизма (старые раны требовали покоя) — сменился дневным: кислород 23%, озон для дезинфекции лёгких, и едва уловимая нота жасмина. Жасмин был личным капризом. Гатский родился на планете, которую называли просто «Новый Крым», там в садах его бабушки цвели именно эти цветы. Бабушка, разумеется, давно превратилась в горсть атомов, и садов тех нет, и самой планеты, говорят, больше нет. Но запах остался. Избушка синтезировала его из трёх базовых альдегидов, и это была единственная роскошь, которую Ян позволял себе на посту.

Третьей заурчала кухня.

Кухней в обычном понимании это назвать было трудно. Синтезатор органики марки «Повар-7М» занимал половину правой стены в общем отсеке. Он умел производить из первичного пластика и углеводородной массы до двухсот наименований блюд земной кухни, от борща до пирожков и вареников с вишней. Гатский последние двести лет питался по цикличному меню: три дня земной рацион, три дня стандартный имперский паёк. Чередование помогало не сойти с ума от однообразия. Сегодня был день земной. Синтезатор уже выкатил на поддон миску овсяной каши с ягодами (клюква, настоящая, из гидропонной камеры под полом) и стакан отвара шиповника. Ложка лежала строго справа, ручкой на восток. Это Гатский тоже запрограммировал сам. Порядок в мелочах заменял порядок во вселенной, которого вокруг не наблюдалось.

Яга — для землян, коммодор-лейтенант для себя и службы — лежал на спине и не открывал глаз.

Ему было шестьсот семьдесят три года по бортовому хронометру. Из них шестьсот десять лет, два месяца и восемь дней — на этой планете. Земля называлась в реестрах галактического сектора «Топь», индекс 3B-7701. Ничем не примечательный мир третьего типа: гидросфера 71%, атмосфера азотно-кислородная, одна луна, технологическая цивилизация на стадии индустриального перехода. Таких в империи были миллионы. Но этот почему-то стал его тюрьмой.

Не буквально тюрьмой. Гатский мог покинуть Землю в любой момент. У него был шаттл «Змей Горыныч» на орбите, способный разогнаться до 0,07 световой. У него был личный код доступа к резервным капсулам. Никто его здесь не держал. Кроме приказа.

Приказ гласил: «Осуществлять скрытый контроль за развитием цивилизации «Топь-3B». Срок — до особого распоряжения центра. Никакого силового вмешательства в естественный ход событий, кроме случаев прямой угрозы глобальной катастрофы. Работать через местный мифологический бэкграунд. Режим маскировки — перманентный».

Гатский когда-то посмеивался над последним пунктом. Ну какой бэкграунд? Какая мифология? Проект «Смотрящий» был типовым, такие же офицеры сидели на сотнях миров, принимая образы местных духов, демонов, богов. На одних планетах они были драконами. На других — горными троллями. На Земле ему досталась баба-яга. Костяная нога, избушка на курьих ножках, ступа, печка.

Сначала он бесился. Коммодор-лейтенант, выпускник академии имени Тарского, с двумя боевыми ранениями и орденом «Защитник периметра» — и вдруг бабка в платке. Но потом втянулся. Маскировка оказалась идеальной: кто заподозрит в кривой лесной старухе офицера имперской космической разведки?

Он вспомнил, как первый раз надел экзоскелет-мимикр. Тот облепил его, как вторая кожа, перестроил проекцию, изменил биополе. В зеркале стояла сгорбленная женщина лет семидесяти-восьмидесяти, с носом крючком, с жидкими седыми волосами, в тёмном платье и лаптях. Гатский тогда расхохотался. Потом привык.

Теперь образ входил в плоть. Если больше двух недель не надевать мимикр, Яга начинал чувствовать себя голым. Без защиты. Словно его настоящий возраст — не шестьсот лет, а шестьдесят, и он в любую минуту может стать добычей местных верований.

— Сутки в норме, — произнес потолок.

Голос был женским, спокойным, без интонаций. Избушка говорила на древненорвежском наречии — Гатский выбрал его за музыкальность и потому, что никто из местных всё равно не понял бы. Но для отчётов и технических команд использовался имперский стандарт. Сейчас она говорила на стандарте.

— Орбита чиста. Континентальных аномалий не зафиксировано. Лесные массивы: зафиксировано четыре туристические группы на удалении от грибной зоны, две браконьерские засейки в квадрате 7-Г, один медведь с ошейником-маяком. Биоценоз в норме.

Гатский не открывал глаз. Он слушал и анализировал — не содержание, а манеру доклада. Избушка была умной. Очень умной. Её нейросеть обновлялась последний раз сто лет назад, и с тех пор она работала на остаточных квантовых ресурсах. Иногда начинала глючить: путала людей с животными, принимала метеориты за боевые корабли, выдавала ложные срабатывания. Поэтому Гатский перепроверял каждое её слово собственными сенсорами.

— Четверо туристов, — поправил он, не меняя позы. — В квадрате 7-В у озера. Третий день стоят лагерем. Вчера ты докладывала о трёх. Откуда взялся четвёртый?

Пауза. Избушка пересчитывала.

— Ошибка идентификации, — признала она наконец. — Четвёртый — это олень, зашедший в лагерь туристов. Сенсоры спутали тепловой след. Виновата.

— Не виновата, а сделайте выводы. Ты — база, а не щенок.

— Сделаю выводы.

Гатский усмехнулся. Он разговаривал с избушкой как с живым существом. Потому что за шестьсот лет одиночества любой говорящий объект становился собеседником, а молчаливые быстро сходили с ума. У Гатского был богатыри — тридцать три андроида, отличные ребята, но они, знаешь ли, не созданы для бесед. Они созданы для войны и охраны. А избушка — она была его эхом. Его дневником. Единственной, кто помнил, каким он был триста лет назад.

— Медведя исключи из доклада, — сказал он. — Старый уже. Пятый год ходит по одному маршруту. Биометки показывают деградацию суставов. Он не опасен и не информативен.

— Принято. Исключаю.

— Браконьеры?

— Двое. Местные из деревни Ключи. Охотятся вне сезона, но в пределах разрешённой зоны. Превышения нет. Мониторить?

— Мониторить, но не вмешиваться. Только если полезут в запретный периметр. Тогда — стандартная процедура: шум, треск, образ «лешего». Напугать, но не трогать.

— Есть.

Гатский наконец открыл глаза. Потолок был серый, с оплавленным следом от случайного выстрела. Триста лет назад один из богатырей, проводивший тестовую стрельбу в закрытом помещении, срикошетил луч от стены. Потолок оплавился комком керамики. Гатский не стал его чинить. Оставил как напоминание: даже здесь, в собственном доме, расслабляться нельзя. Искусственный интеллект — не всевидящее око. Андроиды — не ангелы. И он сам — не герой. Все ошибаются. Все плавятся. Все когда-нибудь умрут.

Кроме, может быть, его тридцати трёх богатырей.

Но об этом — позже.

Он сел на постели. Койка была армейская, узкая, с ортопедическим матрасом из пены с эффектом памяти. Тело запомнило его позвоночник за шестьсот лет, но память тела — штука неблагодарная. Суставы напомнили. Левый тазобедренный отозвался тупой ноющей, памятной болью — фантом артрита, последствие ранения на Тарском рубеже, когда ему раздробило ногу осколком. Кость срослась, регенерационные капсулы сделали своё, но нейросеть организма продолжала транслировать боль. Гатский считал это полезным. Боль напоминала, что он всё ещё человек, а не машина. А в его профессии забыть об этом было легко.

Он повернулся, спустил ноги на пол. Пол был тёплый — ровно тридцать два градуса, температура здоровой человеческой стопы. Пол тоже был живой: под слоем керамополимера шли тактильные датчики, которые запоминали походку хозяина, распределение веса, любимый маршрут — от койки к умывальнику, от умывальника к синтезатору, от синтезатора к командной рубке. Если бы Гатский споткнулся или упал, избушка вызвала бы ближайшего богатыря и открыла аптечку.

— Завтрак готов, — напомнила избушка.

— Вижу.

Он встал, прошлёпал босиком к умывальнику в углу отсека. Умывальник был старый, ещё имперского образца, с кранами горячей и холодной воды, хотя воду избушка грела сама. Зеркало над умывальником включилось автоматически. Гатский посмотрел на себя.

В зеркале отражался мужчина, которому никто не дал бы больше семидесяти. Лицо в мелких морщинах, пробитое глубокой складкой от крыла носа к углу рта — следствие многолетнего привыкания к тяжелой гравитации. Щетина жёсткая, седая, с рыжеватым отливом у подбородка (был когда-то рыжим, лет триста назад). Левый глаз — карий, усталый, с лопнувшим сосудиком на белке. Правый глаз — протез. Модель «Зрачок-С», оборудованная термальным сканером, спектроанализатором, дальномером и возможностью записи видео в шести диапазонах. Зрачок протеза был неестественно чёрным, без радужной оболочки, и в темноте светился тусклым красным. Местные, если видели его без маскировки, крестились и шептали «порча».

Гатский называл протез «глазом Нави».

— Бабкой сегодня работаем? — спросил он, обращаясь к зеркалу.

Зеркало было умным — оно подключалось к сенсорной сети избушки и выводило справочную информацию в виде текста по краям.

— Рекомендую, — ответило зеркало голосом избушки. — В деревне Ключи вчера пропал подросток. Местные уже начали шептаться. Если в течение двух дней не появится Яга — организуют поисковый отряд и забредут в запретный периметр. В квадрате, где предположительно находится подросток, разведывательные дроны засекли старую штольню. Геометки там не проходили. Возможна аномалия.

— Возраст пропавшего?

— Четырнадцать лет. Местный, из семьи лесника. Ушёл за грибами и не вернулся. Вчерашний день, 14:37 по местному.

— Один?

— Один. С собой — корзинка, ножик, рогатка. Без средств связи.

Гатский вздохнул. Он всегда вздыхал, когда пропадали дети. Не потому, что ему было их особенно жалко — он повидал слишком много смертей, чтобы сентиментальничать. А потому, что детские пропажи — лучший индикатор того, что система контроля дала сбой. На этой планете природа была жестокой, но не настолько, чтобы четырнадцатилетний лесник не вернулся домой за три часа. Значит, либо подросток нашёл что-то, что не должен был найти, либо кто-то нашёл его.

Второе было вероятнее.

— Что по штольне? — спросил он, выдавливая на ладонь гель для чистки зубов. Гель был мятным, синтетическим, но терпимым.

— Штольня внесена в реестр как заброшенная, времён местной Второй мировой. По данным земной геологии, там добывали кварц. Но сенсоры показывают остаточное излучение — не природное. Возможно, старый артефакт или боеприпас. Уровень опасности низкий.

— Низкий, но подростка затянуло. — Гатский почистил зубы, прополоскал рот водой из крана, сплюнул в умывальник. — Дай-ка полный расклад по квадрату.

Избушка развернула голограмму в воздухе перед зеркалом. Трёхмерная карта леса, квадрат 7-Г. Гатский увидел рельеф, отметки деревьев, ручьёв, старой дороги. Штольня была обозначена красным мигающим крестиком. В пятистах метрах от неё — свежий тепловой след, затухающий. Подросток. Живой, но с пониженной температурой тела. Мог замерзнуть, мог быть в шоке.

— Почему не сообщила ночью? — спросил Гатский жёстко.

— Алгоритм оценки угрозы посчитал ситуацию штатной. Подростки в этом квадрате пропадали и раньше. Трое из четырёх возвращались самостоятельно.

— А четвёртый?

— Четвёртый не вернулся. Его нашли мёртвым через три дня. Смерть от переохлаждения.

— Вот видишь. Алгоритмы хреновы. — Гатский натянул штаны — хлопковый трикотаж по земной моде, под броню. — Пересмотри настройки: любое отклонение от маршрута несовершеннолетнего за пределами жилой зоны — немедленное оповещение. Даже если он просто за деревню вышел.

— Принято. Пересматриваю.

Гатский надел бронекомбинезон.

Это была стандартная имперская броня типа «Лесник», лёгкая, второго класса защиты. Она состояла из множества слоёв: подкладка из вентилируемого полимера, средний слой — кевлароподобный композит, внешний — пластины из карбида кремния. Вся конструкция весила двенадцать килограммов, но Гатский за шестьсот лет привык, почти не чувствовал веса. Комбинезон был тёмно-зелёный, с множеством карманов и креплений для оружия. На левом предплечье — управляющий браслет, на правом — нож.

— Разбуди богатырей, — скомандовал он, застёгивая наплечные щитки. — Двое пусть идут в обход. Зайдут к штольне с северо-востока и юго-запада. Третий — зависает на подлёте, дистанция триста метров, только термальное наблюдение. Без стрельбы. Без контакта, если он не понадобится.

— Приказ передан, — через три секунды ответила избушка. — Богатыри подтвердили готовность.

— Скажи, чтобы провели самодиагностику. Все системы.

— Провели. Штатны.

Гатский хмыкнул. Он знал, что они штатны. Тридцать три богатыря были созданы по технологии «неуничтожимых матриц». Это была закрытая разработка имперского военно-космического комплекса, и на Землю их доставили в единственном экземпляре. Что это означало на практике: их нельзя было повредить, нельзя было уничтожить, нельзя было вывести из строя ни одним известным видом оружия. Лучевые, плазменные, кинетические, взрывные, радиационные, биологические — всё было бесполезно. Броня богатырей восстанавливалась быстрее, чем её успевали пробить. Энергоячейки перезаряжались от тепла окружающей среды. Нейросети дублировались на тысячах резервных носителей.

Они были вечными.

Гатскому иногда казалось, что это проклятие, а не преимущество. Он сам старел, болел, мучился совестью, сомнениями. А они — всегда одинаковые. Двухметровые. С красивыми лицами — точными копиями друг друга. С золотыми нашивками на воротнике брони. С лучевыми пистолетами на бедрах.

— Как они настроены? — спросил он.

— Эмоциональный фон нейтральный. Агрессивность в пределах нормы. Готовность к выполнению тактических задач — 100%.

— Это хорошо. Но сегодня пусть будут чуть мягче. Рядом ребёнок.

— Параметры скорректированы.

Гатский сунул за голенище сапога не штатный пистолет, а старую заговорную табличку. Табличка была металлической, размером с ладонь, покрытая царапинами, которые складывались в знаки. Местные назвали бы их рунами. На самом деле это был дешифратор полевых артефактов — устройство, созданное для нейтрализации аномальной энергии. Гатский держал его всегда с собой, потому что на Земле, несмотря на её «третий тип», встречались странные места. Старые захоронения, геопатогенные зоны, остатки метеоритов с нестандартным излучением. Табличка щёлкала такие аномалии, как орехи.

Он накинул поверх брони маскировочный балахон. Балахон был серым, мешковатым, с капюшоном. На нём не было опознавательных знаков. Потом взял с крючка у двери голографический экзоскелет-мимикр. Экзоскелет выглядел как тонкая плёнка, свернутая в трубочку. Гатский развернул её, встряхнул. Плёнка ожила, засветилась тусклым серебром, и он натянул её на себя, как второй комбинезон.

Миг — и он превратился....

Перед зеркалом стояла сгорбленная старуха в тёмном платье, в лаптях, с клюкой. Лицо — всё в морщинах, нос острый, подбородок выдаётся вперёд, один глаз бельмом затянут (протез мимикр маскировал под бельмо). Волосы седые, жидкие, выбиваются из-под платка. Руки — узловатые, с распухшими суставами. Из-под платка торчит край грязного фартука.

Гатский пошевелил пальцами. В отражении старуха шевельнула такими же. Голос, если он заговорит сейчас, тоже изменится — станет дребезжащим, старческим, с хрипотцой. Идеальная маскировка.