Часть I Погружение

Глава 1 Фен и мечты

Воздух в салоне «Ларис» был густым и пах вечным понедельником. Точнее, пах он смесью аммиака из краски для волос, дешевого яблочного освежителя и едва уловимой горечью подгоревших волос на стареньком фене. Этот запах был для Лары родным, как запах бабушкиных пирогов, только вот радости от него не было. Он был запахом ее маленького, аккуратного мира, размером точно с шесть квадратных метров, залитых холодным неоновым светом.

– Ну ты только посмотри, – говорила Тамара Викторовна, клиентка номер один и главный информационный узел городка. Ее голова, укутанная в фольгу, напоминала причудливый головной убор инопланетной гостьи. – Внучка у Петровых из пятого подъезда. Поступила в областной, и, представляешь, с парнем каким-то цыганским связалась. Мать в слезы, а она – «я его люблю». Что в нем любить-то? Уши торчат, как у таксы, и сережка в брови. Некультурно.

Лара кивнула, двигая кистью с тонкой серебристой полоской вдоль пробора. Ее движения были выверены, отточены до автоматизма. Тысячи часов, проведенных с этой кистью в руке, превратили ее в продолжение собственных пальцев. Она не думала о том, что делает. Руки работали сами, а мысли ее уплывали далеко за пределы этих выцветших обоев в цветочек и зеркал, которые отражали ее уставшее лицо до бесконечности.

– Угу, – мелодично промурлыкала она в ответ. Это был ее универсальный звук. Он мог означать «как интересно», «ужасно» и «я тебя слушаю, но думаю о том, что приготовить на ужин». Тамара Викторовна, поглощенная собственным повествованием, не замечала разницы.

Она продолжала свой монолог, и слова ее, как мелкие, кислые ягоды, сыпались в гулкую тишину салона. О том, что в «Пятерочке» новый кассир хамит, о том, что у председателя гаражного кооператива опять протечка на крыше, о том, что собака у соседки тявкает по ночам, и все это, конечно, неспроста. Жизнь городка была похожа на старую, заезженную пластинку. Царапины на ней были такими же предсказуемыми, как и мелодии. И Лара была тем самым звукоснимателем, который вынужден воспроизводить эту музыку снова и снова.

Ее пальцы чувствовали каждую прядь, их текстуру. Волосы Тамары Викторовны были жесткими, выгоревшими на солнце, с сединой у корней, которую Лара сейчас старательно маскировала. Она превращала их во что-то лучшее, более гладкое и блестящее. Она создавала иллюзию. И в этом было что-то трагически ироничное. Она дарила другим крошечный глоток преображения, сказку на пару недель, пока новый цвет не смоется и снова не покажется унылая реальность. А сама?

Она посмотрела в большое окно, выходившее на центральную улицу. За ним проехал старенький «Жигуль», чихнув синим дымом. Прошла тетя Валя с авоськой, в которой наверняка был кефир и батон. Мальчишки на велосипедах кружили у старого киоска с газетами. Ничего не менялось. Никогда. Улица была сценой, где разыгрывался один и тот же спектакль изо дня в день. И она была в зрительном зале, в первом ряду, и не могла уйти.

Ей было двадцать. Двадцать лет, а она уже чувствовала, как ее собственная жизнь становится такой же выцветшей и предсказуемой, как волосы у ее клиенток. Вставать. Идти в салон. Красить. Стричь. Слушать. Возвращаться в свою однушку на пятом этаже, смотреть в окно на ту же улицу, но с другого ракурса. Иногда ей казалось, что ее жизнь – это комната с зеркалами, и она ходит по кругу, видя только бесконечные отражения самой себя.

– А ты, Ларочка, все не торопишься замуж? – внезапно сменила тему Тамара Викторовна, поймав ее взгляд в зеркале. – Девки-то твои уже и вторых рожают. А ты вся в работе, в своей красоте. Время-то идет.

Время идет. Тиканье старых настенных часов на стене стало оглушительным. Тик-так. Еще одна секунда, украденная у нее. Еще одна минута, потраченная на то, чтобы быть здесь.

– Да некогда, Теть Тамара, – легко ответила Лара, закончив с краской. – Да и не встретилось еще.

Она встречала. Встречала парней из местной авторемонтки, студентов из педучилища. Все они были одинаковыми. Они говорили об одном и том же – о машинах, о футболе, о том, какая «простая» она, «не зазнается». Они видели в ней парикмахершу Лару. Хорошую девочку, которая сделает модную стрижку и выслушает про начальника-козла. Они не видели той, что иногда по ночам, глядя на луну, мечтала о городах из стекла и стали, о морях, которые шумят так громко, что заглушают собственные мысли. О мужчинах, чьи глаза были бы глубже, чем лужи после дождя на асфальте, а разговоры – интереснее сплетен Тамары Викторовны.

– Ну, смотри, – с сочувствием протянула клиентка. – Красота-то она, она как цветок. Пока не увяла, надо сорвать.

Лара усмехнулась, но лишь про себя. Она чувствовала себя не цветком, а комнатным растением в горшке. Ей поливают, дают немного света, но корни ее упирались в дно горшка, и она знала каждый его сантиметр.

Она включила фен. Теплый воздух с привычным шумом наполнил пространство, заглушая тиканье часов и внутренний голос Лары. Она начала сушить волосы Тамары Викторовны, и под ее руками жесткие пряди начали преображаться. Серебристые нити заиграли, укладываясь в плавные волны. Лара смотрела на это, как на маленькое чудо, которое она творила каждый день. Она была демиургом этого крошечного мира из фена и расчесок. Она меняла внешний вид, но могла ли она изменить свою жизнь?

Ее взгляд снова упал на окно. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая облака в нежно-розовые и оранжевые тона. Такие краски она никогда бы не смогла смешать в своей баночке с краской. Они были слишком живыми, слишком настоящими. В этот момент ей отчаянно захотелось оказаться там, за этим окном. Не просто выйти на улицу, а пробить эту невидимую стену, которая отделяла ее мир от чего-то настоящего, большого, полного цвета и смысла.

Ей представилось, что она не сушит волосы, а направляет на них поток теплой магии. Что серебристые нити – это не краска, а лунный свет, который она вплетает в волосы. Что Тамара Викторовна рассказывает не про соседей, а про битвы драконов и падение звезд. Что за окном не уездный городок, а сказочный город с башнями, уходящими в небо.

Фен затих. Лара выключила его, и в салоне снова повисла тишина, нарушаемая лишь редким писком старого холодильника в углу.

– Ой, красота-то какая! – восхитилась Тамара Викторовна, разглядывая себя в зеркале. – Просто не узнать! Ларочка, ты у меня волшебница!

Волшебница. Лара усмехнулась горько. Если бы она только была ей.

Клиентка расплатилась, оставила на столике мелочь, и, еще раз нахвалив работу, ушла, оставив за собой шлейф дешевых духов и унося с собой частичку этого дня. Дверь звонко звякнула колокольчиком, и Лара осталась одна.

Она медленно убрала кисти, вымыла миску, протерла стол. Движения были привычными, пустыми. Теперь салон казался еще более безжизненным и тесным. Зеркала отражали ее, одинокую фигуру в центре комнаты. Тик-так. Тик-так.

Лара подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Город зажег огни. Те же фонари на тех же столбах. Те же окна в тех же домах. Она чувствовала, как этот мир сжимается вокруг нее, как кокон, из которого она не может выбраться. И в этот момент тоска по чему-то большему была такой острой, такой физической, что, казалось, ее можно было потрогать руками.

Ей было двадцать лет. Она была лучшим парикмахером в своем уездном городе. И она никогда не чувствовала себя такой одинокой и бесконечно маленькой. Она смотрела на свое отражение в темном стекле и не знала, что страшнее – остаться здесь навсегда или рискнуть и уйти в неизвестность, где ее, возможно, никто не ждет.

Тиканье часов было единственным ответом на ее безмолвный крик души. Время шло. А она все стояла у окна, глядя на свой маленький мир, и мечтала о том, как однажды он рухнет.