Бой за Москву

Том третий

Глава 1. Тюрин

За полчаса до того, как всё кончилось, в половине первого мы потеряли Тюрина.

Тюрина Степана придали мне из последнего пополнения, которое собрали из-под Вязьмы. Он был тихий, тощий, из-под Егорьевска, копал ровно столько, сколько велели, ни больше ни меньше, никогда не спорил и никогда не смеялся над моими шутками — улыбался и всё. Я про него знал три вещи: что у него больной зуб слева, что он не любит перловку и что он умеет чинить обувь.

Я его послал за патронами.

У нас на правом краю к тому времени осталось патронов совсем мало — я это понял по тому, как Мазуров, дёргая затвор, шарил в подсумке и вытаскивал последнюю обойму, — а склад — это громко сказано, ниша в стенке хода на левом краю, где Гнутов сидел один со всем нашим боезапасом. И до этой ниши было сто восемьдесят метров по ходу сообщения, пригнувшись, минуты четыре бегом.

Или сорок метров поверху, через ложбинку, если срезать.

— Степан, — сказал я. — Возьми мешок, дуй к Гнутову за патронами. По ходу.

— Так по ходу долго, Кузьмич.

— По ходу, — сказал я.

И я отвернулся: справа снова полезли, и мне надо было смотреть туда. А надо было хотя бы первые десять шагов проследить Степану в спину. Потому что человеку девятнадцати лет, которому сказали «долго», а он видит, что можно быстро, — этому человеку нужен не приказ, ему нужен взгляд в спину.

Он срезал через ложбинку.

Мина легла у него за спиной, в семи или восьми шагах, — я слышал этот разрыв и не обернулся на него, потому что за полдня перестал оборачиваться на каждый.

Его принесли назад через десять минут, уже мёртвого, и мешок с патронами он донёс до нас, потому что упал вперёд, и когда его положили, мешок так и остался под грудью, будто он до последней секунды держал его, прижимая к себе.

Я стоял над ним, и Опарин стоял рядом, сняв шапку и держа её в руках, комкая, и вот что сказал Опарин:

— Не грызи себя. Ты ему велел по ходу.

— Велел, — сказал я.

— Ну.

— Кондрат Силантьич, — сказал я, — велеть — это половина дела. Вторая половина — посмотреть, пошёл ли он туда, куда велено. Вторую половину я не сделал, потому что смотрел направо.

— Так справа лезли.

— Лезли, — сказал я. — И потому у меня будет очень хорошее оправдание, и я его буду носить с собой, и оно будет мне жать.

Опарин помолчал, снял шапку, надел обратно, и по этому движению — снял, надел — я понял, что он не знает, что ещё сказать, и делает хоть что-то руками, лишь бы не молчать совсем.

— Складно говоришь, — сказал он. — А толку.

— Толку никакого, — согласился я. — Толк будет в том, что в следующий раз я посылать буду не одного, а двоих, и второму скажу: смотри за первым. И вот это уже будет от Тюрина.

Итог дня был такой.

Убито двое: Тюрин Степан из моего отделения и второй номер расчёта, фамилию я узнал вечером — Кожевников. Ранено трое, из них Ковалёв — касательно в мягкие ткани предплечья, кость цела, но руке несколько дней нужен покой. Ковригин хотел отправить его с обозом, а Ковалёв сначала отказался: сел у ДП левой, зубами затянул ремень перевязи и сказал, что пока может подать диск и держать сектор, никуда не поедет. К вечеру рука распухла, пальцы стали слушаться хуже, и Ковригин всё-таки погрузил его на подводу. Ругался Ковалёв не от боли, а оттого, что не успел сказать мне что-то важное, а что именно — забыл, и всё вертел головой, пытаясь вспомнить, пока перевязь не перестала тянуть плечо.

Немцы оставили в логу и перед логом четырнадцать человек, а сколько увели мокрыми — того не знает никто, и я думаю, что для них это оказалась цифра поинтереснее четырнадцати.

И ещё был один итог, который не пишут в донесениях.

Наш левый край — те самые пятнадцать шагов из горелых досок и печного кирпича, над которыми мы горбились два часа, ломали свою же красоту, спорили про кость и мясо и в которых я не был уверен ни на грош, — за весь второй бой не получил ни одного снаряда.

Ни одного. Гнутов просидел там четыре часа один, с двумя сотнями патронов, и за всё время выстрелил девять раз, и то в белый свет, для бодрости.

Я это место строил, чтобы оно выдержало. Оно выдержало тем, что по нему не били.

После подсчёта раненых я забрал Прохора от расчёта Хвостова и повёл в перевязочную. До прихода Бортникова оставалось около часа.

Глава 2. Перевязочная

— Куда прёшь, сюда нельзя, тут перевязочная, — сказала она, не поднимая головы, и я остановился в дверях, придерживая Прохора за локоть, потому что он не понимал, что уже дошли, и всё пытался переставлять ноги.

Изба была разгорожена надвое плащ-палаткой, и по ту сторону кто-то стонал ровно, без остановки, будто заведённый, а по эту сторону, на столе, сколоченном из двух дверей, лежал боец с развороченным бедром, и она стояла над ним, до локтя в крови, и говорила ему что-то мерным голосом, каким говорят детям, что не страшно, хотя было страшно, я видел это сам, потому что бедро было такое, что о нём и мне, повидавшему всякое ещё в той, другой жизни, думать не хотелось.

У порога, на охапке соломы, лежали ещё двое, ждали очереди, и один из них, пожилой, с седой щетиной и петлицами артиллериста, держал перед собой левую руку, замотанную бурой от крови тряпкой, и раскачивался взад-вперёд, беззвучно, одними губами считая что-то, а второй, помоложе, курил самокрутку одну на двоих с санитаркой, тощей девчонкой лет семнадцати, которая сидела рядом на корточках и держала для него самокрутку у рта, потому что у него самого рук не было — то есть руки были, но обе перебинтованы до плеч, как поленья.

— Марфа, отойди от него, тебе ещё троих принимать, — крикнула фельдшерица через плечо, не оборачиваясь, и санитарка, не споря, вскочила и метнулась к двери, откуда ездовой, приземистый мужик в замасленном ватнике, уже втаскивал на носилках нового.

— Терехов! — крикнула она снова. — Скажи, где йод, у меня руки заняты.

— Кончился йод, — сказал Терехов из угла, где он мотал бинт кому-то на голову, спокойно, будто речь шла о погоде. — Марганцовкой обходимся, Александра Тимофеевна, я же говорил.

— Третий день говоришь, — сказала она, не отрываясь от бедра, — а йода как не было, так и нет. Скипидар хоть остался?

— Скипидар есть. Спирту нет.

— Спирту у нас с июля нет, — сказала она, и в голосе у неё была не жалоба, а просто счёт, как у человека, который давно перестал удивляться и только фиксирует, что где кончилось. — Ножницы мне тоже подай, эти совсем тупые стали, третий бинт ими рву, а не режу.

Терехов не ответил — только молча положил другие ножницы у её локтя. Она дёрнула щекой, принимая помощь, и тут я впервые увидел её лицо — не в профиль, не мельком, а целиком, и подумал, что она совсем не такая, как я себе представлял медсестёр по книжкам и по кино той, прежней жизни. Лет двадцать пять, не больше, а под глазами тёмные полукружья, как будто их углём подвели, волосы выбились из-под косынки и прилипли ко лбу, и руки у неё были не маленькие, не белые, а крепкие, с обломанными ногтями, красные от карболки, и одна костяшка на левой была рассечена и не забинтована — видно, некогда было заняться собой.

Прохор охнул рядом со мной, и я вспомнил, зачем мы пришли: у него сквозь тряпку на плече проступила свежая кровь, потому что бинтовали его второпях там, на позиции, и повязка съехала на марше.

— Кого ведёшь? — спросила она, теперь глянув на нас, и взгляд у неё был усталый, но цепкий, как у человека, который за один взгляд оценивает, кому сейчас нужнее.

— Раненого, — сказал я. — Плечо. Осколком, ещё утром.

— Садись пока на лавку, — сказала она, кивнув на угол, где стояла грубо сколоченная скамья, — я не могу сейчас двоих одновременно, у меня руки одни. — Она снова повернулась к бедру, и я услышал, как боец на столе выдохнул сквозь зубы длинно, со свистом, а она сказала ему тем же ровным голосом: — Держись, миленький, ещё чуть-чуть, сейчас зашью, и всё, самое страшное позади.

— Позади ли, — пробормотал артиллерист от порога, глядя в пол, и снова стал раскачиваться, и санитарка Марфа, вернувшаяся с новым раненым, присела рядом и свободной рукой погладила артиллериста по плечу, не говоря ничего, просто чтобы он почувствовал, что рядом кто-то есть.

Прохор сел на лавку, и я остался стоять, глядя, как она работает, — быстро, экономно, без единого лишнего движения, и в то же время без спешки, той спешки, что путает руки, а с какой-то особенной собранной торопливостью, которую я узнал сразу, потому что видел такую же у себя, у ротного санинструктора, у всякого, кто научился делать дело под огнём и без права на ошибку.

Она закончила с бедром, отёрла руки о фартук, весь заляпанный бурым, и повернулась к нам, но не успела шагнуть, как из-за плащ-палатки высунулся ездовой, тот, что привёз раненого, и сказал:

— Александра Тимофеевна, там ещё один, из соседней части, ногу оторвало по колено, боюсь, не довезём, если сейчас не поглядите.

— Несите сюда, — сказала она и, обернувшись ко мне, коротко бросила: — Погоди минуту.

Она ушла за плащ-палатку, и я услышал оттуда её голос, теперь другой — жёсткий, отрывистый, командный, совсем не тот, каким она уговаривала бойца на столе, и слышно было, как она распоряжается: жгут выше, ещё выше, держи так, не отпускай, я сказала держи. Терехов тоже метнулся туда, на ходу отдав повязку недобинтованного бойца в руки Марфы, которая, оказывается, не только курить помогала, но и бинтовать умела не хуже иного санитара.

Прохор рядом со мной сидел бледный, зажимал плечо здоровой рукой, и я видел, что ему становится хуже от одного вида этой избы, от запаха карболки и крови, смешанного с чем-то ещё, кислым и тяжёлым, чего я не хотел называть словами.

— Держись, — сказал я ему. — Тут не до нас пока.

— Я слышу, — сказал Прохор тихо. — Слышу, как он там кричит.

Он и правда кричал, тот, с ногой, кричал сначала громко, потом всё тише, и по этой тишине, наступившей раньше, чем должна была наступить, если бы боль просто утихла, я понял то, что понял, наверное, и Прохор, и мы оба замолчали.

Она вышла минут через десять, уже без того жёсткого голоса, снова обычная, только ещё более серая лицом, чем до того, вытирая руки о край фартука, который давно уже был не белым, а тёмным.

— Не довезли бы, — сказала она себе под нос, — я и то не успела. — Она помолчала секунду, тряхнула головой, как отгоняя что-то, и снова стала деловой, той самой, что оценивает с одного взгляда. — Ну, показывай, что у тебя.

Она вытерла руки о фартук, подошла к Прохору, и он попытался вытянуться, будто перед строем, хотя рука у него висела и он побледнел так, что веснушки на носу стали видны особенно ярко.

— Кто вязал? — спросила она, сдёргивая тряпку одним движением, и Прохор охнул, а она даже не поморщилась на его боль, только на повязку. — Это же не бинт, это половина портянки. Кто вязал, спрашиваю?

— Ковалёв вязал, — сказал я. — Чем было, тем и вязал. У нас индивидуальных пакетов на отделение три штуки осталось.