Глава 1. Врата Морвена

Дорога, извиваясь, словно издыхающая змея, последний раз выползла из цепких объятий чахлого, искорёженного северными ветрами леса, где кривые стволы деревьев, покрытые мхом и лишайником, напоминали скрюченные пальцы мертвецов, тянущиеся к небу в немой мольбе, и устремилась вниз, к реке, где в туманной, зыбкой дымке, сотканной из испарений гниющих болот и дыхания самой земли, проступали очертания Морвена — города, чьё имя она впервые услышала ещё в детстве, сидя на коленях у отца, и чьи мрачные легенды с тех пор неотступно преследовали её воображение, подобно навязчивому кошмару, от которого невозможно пробудиться. Лиара остановила усталую, измученную долгой дорогой лошадь, чьи бока тяжело вздымались от усталости, а из ноздрей вырывались облачка горячего пара, мгновенно растворяющиеся в промозглом, пропитанном влагой воздухе, и дала себе короткую передышку, позволяя взгляду впервые охватить целиком тот город, о котором она столько размышляла, столько спорила и столько слышала в рассказах отца, чей голос, надломленный болезнью и разочарованием, до сих пор звучал в её памяти, словно эхо далёкого колокола, возвещающего о приближении чего-то неотвратимого.

Рассказы эти, приправленные тоской по утраченному величию, по тем временам, когда их семья занимала достойное место среди учёных мужей и целителей, и желчью несбывшихся надежд, которые рушились одна за другой, словно карточные домики под порывами безжалостного ветра судьбы, рисовали в её воображении место, где древняя мудрость спорит с людской алчностью, где камень мостовых помнит поступь королей и стоны еретиков, сжигаемых на площадях, и где за каждым углом притаилась тень, готовая поглотить неосторожного путника. Реальность же, представшая перед ней с этого продуваемого всеми ветрами холма, оказалась куда более суровой, куда более откровенной в своей неприглядности и куда более пугающей, чем все те истории, которые она слышала раньше.

Морвен не был прекрасен, и это было первое, что она поняла, глядя на раскинувшуюся перед ней панораму. Он был огромен, невероятно огромен, тяжёл и болен, словно древнее чудовище, поражённое неизлечимым недугом, которое, несмотря на свою немощь, всё ещё способно внушать ужас одним своим видом. Город распластался по обоим берегам мутной, свинцово-серой реки, которую местные называли Тарной, и казался гигантским каменным наростом, злокачественной опухолью на теле истерзанной, измученной земли, которая, казалось, стонала под его непомерной тяжестью. Первое, что бросилось в глаза и что невозможно было не заметить, — это стены. Они были чудовищны, поистине чудовищны в своём циклопическом величии. Не просто высокие, а непомерные, давящие на само небо, словно стремились продавить его своей каменной массой, сложенные из почерневшего от времени, копоти и бесчисленных пожаров камня, грубого, шершавого, циклопической кладки, какую не встретишь в постройках нынешнего века, ибо секреты древних строителей были утрачены вместе с их создателями. Стены эти не сулили защиты, они грозили пленом, и это ощущение возникало мгновенно, стоило лишь бросить на них первый взгляд. Они вздымались над рекой, над крышами домов, над самой жизнью, отсекая город от остального мира, и, казалось, даже ветер, свободный, не знающий преград ветер, не мог свободно перелететь через их зазубренные, словно обглоданные зубами неведомого исполина, верхушки, увенчанные кое-где полуразрушенными сторожевыми башенками, которые выглядели столь же древними, как и сами горы на горизонте.

Над этими стенами, пронзая низкое, затянутое тяжёлыми, точно грозовые тучи, хотя дождя не было и в помине, облаками, небо, вздымались башни Верхнего города, и их вид вызывал одновременно восхищение и смутную, необъяснимую тревогу. Их шпили, крытые позеленевшей от времени медью и потускневшим, утратившим свой блеск золотом, казались не творением рук человеческих, не результатом кропотливого труда каменщиков и архитекторов, а окаменевшими клыками некоего исполинского зверя, увязшего в трясине городской застройки и медленно, но неотвратимо погружающегося в неё всё глубже и глубже. Они мерцали в редких, случайных просветах туч холодным, хищным, каким-то неживым блеском, который не согревал, а лишь подчёркивал общую мрачность пейзажа, и этот блеск был единственным светлым пятном в раскинувшейся внизу панораме, но и он казался не светом надежды, а скорее отблеском лезвия ножа, занесённого над чьей-то шеей.

Взгляд Лиары, медленно скользящий по открывшейся перед ней картине, опустился ниже, к подножию стен, туда, где к реке жались кварталы, которые невозможно было спутать с обиталищем знати, и это зрелище заставило её сердце сжаться от какого-то смутного, необъяснимого страха. Это было царство кривых, покосившихся крыш, крытых гнилой, почерневшей от сырости соломой и ржавым, издающим жалобный скрип при каждом порыве ветра железом, лабиринт узких, тёмных щелей-улиц, сползающих к воде, словно змеи, ищущие укрытия в мутных глубинах, где водились, как говорили, не только рыбы, но и твари пострашнее. Оттуда, даже с такого расстояния, поднимался, казалось, не просто запах, а сама атмосфера упадка и разложения, густая, осязаемая, почти материальная смесь гниющего дерева, сырой земли, нечистот, выплеснутых прямо на улицы, и безысходности, той самой безысходности, которая въедается в стены домов и в души людей, делая их серыми и покорными. Дым от сотен, а может быть, и тысяч очагов, в которых горели сырые дрова и какой-то мусор, не поднимался вверх, как ему положено, а стелился над этим хаосом, смешиваясь с туманом от реки, образуя удушливую, ядовитую пелену, которая окутывала нижнюю часть города, словно саван, скрывая от посторонних глаз все его язвы и раны.

Контраст между этими двумя мирами, между золочёными шпилями, парящими в недосягаемой вышине, и зловонными трущобами, утопающими в грязи у подножия стен, был настолько разителен, настолько откровенен в своей жестокости и бескомпромиссности, что у Лиары на мгновение перехватило дыхание, а к горлу подступил комок, который она с трудом проглотила. Богатство, вознесённое на вершину холма, и нищета, утопающая в грязи у его подножия, — здесь это была не социальная несправедливость, не печальное следствие дурного управления, а, казалось, некий архитектурный принцип, незыблемый закон, положенный в основу самого мироздания, на котором строился весь город и от которого невозможно было укрыться ни в одном из его уголков. Этот контраст был настолько явным, настолько кричащим, что казался нарочитым, словно кто-то специально создал его для того, чтобы каждый житель Морвена, просыпаясь по утрам, видел перед собой и вершину, к которой следует стремиться, и бездну, в которую можно упасть в любой момент.

Она поправила капюшон дорожного плаща, хотя ветра почти не было, и это движение было скорее инстинктивным, подсознательным желанием укрыться, спрятаться от этого давящего, угнетающего зрелища, и тронула поводья, направляя лошадь вниз по склону, навстречу городу, который, казалось, уже протягивал к ней свои невидимые щупальца, пытаясь уловить её страх и неуверенность. Дорога, разбитая тысячами колёс, подкованных копыт и тяжёлых сапог, превратилась в сплошное месиво из липкой, чавкающей грязи и острых, торчащих из неё камней, о которые лошадь то и дело спотыкалась, жалобно всхрапывая. Чем ближе она подъезжала к городу, тем сильнее становилось зловоние, тем громче звучал в ушах низкий, непрерывный, вибрирующий гул, похожий на гудение гигантского улья, потревоженного чьей-то безжалостной рукой. Это был шум тысяч людей, животных, повозок, кузниц, рынков, криков и стонов, — шум, который не затихал здесь никогда, ни днём, ни ночью, и который, казалось, был частью самой атмосферы, как туман или сырость. Воздух становился тяжелее, гуще, он словно обретал плотность и вес, напитываясь сыростью, дымом и чем-то ещё, неуловимым, каким-то животным страхом, который источали, казалось, сами камни мостовой, отчего невольно сжималось сердце и хотелось повернуть назад. Словно сам Морвен источал этот гул и этот запах, как больное, умирающее существо источает жар и смрад своего разложения.

Главные ворота, к которым вела дорога, назывались Вратами Морвена, и они вполне соответствовали своему названию, ибо были не просто входом в город, а настоящим порталом в иной, чуждый и враждебный мир. Это была не просто арка в стене, а целое укреплённое сооружение, настоящая крепость в миниатюре, с опускной решёткой из толстенных, покрытых ржавчиной и запёкшейся кровью железных прутьев, каждый из которых был толщиной с руку взрослого мужчины, с бойницами, смотрящими на подъезжающих чёрными пустыми глазницами, из глубин которых, казалось, за каждым движением следили невидимые глаза, и с привратными башнями, наверху которых развевались тяжёлые, намокшие от сырости знамёна с гербами Морвена, чьи очертания невозможно было разглядеть из-за постоянного движения влажного воздуха. Очередь из повозок, всадников и пеших путников растянулась на добрую сотню ярдов, напоминая извивающуюся змею, медленно ползущую к пасти каменного чудовища, и Лиара, подъехав ближе, встала в её хвост, терпеливо ожидая своей участи, хотя терпение никогда не было её сильной стороной.

В очереди стоял разношёрстный люд, представляющий собой все слои общества, кроме разве что самых высших, которые попадали в город через иные, менее людные ворота. Здесь были крестьяне с телегами, гружёнными сеном, мешками с мукой, битой птицей и глиняной посудой, угрюмые возчики, чьи лица были столь же серы, как и их холщовые рубахи, торговцы в добротных, но пыльных, покрытых дорожной грязью плащах, нервно сжимающие в руках свои кошельки, паломники с посохами и потухшими, утратившими всякую надежду взглядами, и какие-то оборванцы, зыркающие по сторонам с плохо скрытой тревогой и готовые в любой момент исчезнуть в толпе. Все они двигались медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление воздуха, словно каждый шаг вперёд давался им с огромным трудом, и в этом их движении чувствовалась какая-то обречённость, какое-то понимание того, что они входят в место, откуда не всем суждено вернуться. Лиара краем уха слушала обрывки разговоров, которые доносились до неё сквозь общий шум, — в основном это были жалобы на дороговизну, на дурную погоду, которая никак не наладится, на то, что в городе снова неспокойно и что стража лютует пуще прежнего. Говорили шёпотом, с постоянной оглядкой, и этот шёпот, этот всеобщий, въевшийся в самую речь этих людей страх, был красноречивее любых слов. Это был страх перед городом, перед его стенами, перед его законами и перед теми, кто за этими стенами правит, — страх, который они впитывали с молоком матерей и который передавали своим детям, как самое ценное наследство.

Наконец, она приблизилась к воротам настолько, что смогла разглядеть стражников, и это зрелище не прибавило ей оптимизма. Их было шестеро, а может быть, и больше, ибо они постоянно двигались, сменяя друг друга. Они стояли у самых створок ворот, преграждая путь, облачённые в грубые кожаные доспехи с нашитыми на них тусклыми железными пластинами, которые при каждом движении издавали неприятный лязгающий звук. У каждого на поясе висел короткий меч, а в руках — алебарды с почерневшими от времени и запёкшейся крови древками, на которых виднелись какие-то зарубки, возможно, отмечавшие количество жертв. Лица у всех были одинаковые, словно высеченные из одного куска серого камня: обветренные, с тяжёлыми челюстями, глубоко посаженными глазами и пустыми, ничего не выражающими взглядами, в которых не было ни жалости, ни любопытства, ни даже злобы. Глаза эти смотрели на проходящих не с подозрением, а с каким-то ленивым, скучающим презрением, как смотрят на скот, который гонят на бойню, и в этом взгляде было нечто такое, от чего у Лиары по спине пробежал холодок.

Внезапно у самого входа произошло какое-то движение, какая-то возня, которая мгновенно привлекла внимание всех, кто стоял поблизости. Лиара, приподнявшись на стременах, чтобы лучше видеть поверх голов, увидела, как двое стражников схватили какого-то человека, выталкивая его из очереди, которая, словно живое существо, мгновенно сомкнулась за ним, отрезая ему путь к отступлению. Это был мальчишка лет двенадцати на вид, худой до прозрачности, до какой-то нечеловеческой, скелетной худобы, в каких-то невероятно грязных, истлевших лохмотьях, сквозь многочисленные дыры которых просвечивала бледная, почти голубая кожа, покрытая синяками и ссадинами. Он отчаянно, но молча, с каким-то животным упорством вырывался, извиваясь всем телом, но силы были слишком неравны, и его попытки освободиться лишь раззадоривали стражников, которым, очевидно, доставляло удовольствие это неравное противостояние. Один из них, тот, что был помассивнее, с заросшим чёрной щетиной лицом, сломанным носом и маленькими, заплывшими глазками, одной рукой держал мальчишку за шиворот, так что тот едва касался земли худыми босыми ногами, беспомощно болтающимися в воздухе, а другой рукой сжимал его тонкое, хрупкое запястье с такой силой, что пальцы мальчишки побелели.

— Пустите! — хрипло, сдавленно крикнул мальчишка, но голос его тут же сорвался, превратившись в жалобный хрип. — Я ничего не сделал! Клянусь, я ничего не сделал!

Он попытался укусить стражника за руку, но получил резкий, безжалостный удар наотмашь по лицу, от которого голова его мотнулась в сторону, как тряпичная кукла, а из разбитой губы брызнула кровь, окропившая грязную мостовую алыми каплями, которые тут же впитались в серую пыль. Толпа вокруг ахнула, но тут же замолчала, отшатнувшись, как от прокажённого, и это молчание было страшнее любого крика. Все старались не смотреть, но и не расходиться, заворожённые этой сценой, как кролики, загипнотизированные змеёй, не способные ни вмешаться, ни отвести взгляд. Лиара же смотрела во все глаза, не в силах оторваться от этого зрелища, чувствуя, как кровь отхлынула от её лица, как сердце застучало часто и глухо, отдаваясь в висках, как в бреду. В этом городе, который должен был стать для неё убежищем, местом, где она сможет спокойно заниматься своими исследованиями, источником знаний и, возможно, ответов на мучившие её вопросы, первым, что она увидела, была жестокая, бессмысленная расправа над беззащитным ребёнком.

— Ах ты, щенок! — прорычал стражник, ещё крепче сжимая руку мальчишки, так что тот зашипел от боли, а из глаз его брызнули слёзы, которые он тщетно пытался сдержать. — Воровать удумал? Прямо у ворот Морвена? Совсем страх потерял?

— Я не воровал! — простонал мальчишка, сплёвывая кровь, которая стекала по его подбородку. — Я ничего у вас не брал! Это моё! Мне это дали!

Второй стражник, повыше и тоньше, с крысиным лицом, бегающими глазками и редкими, сальными волосами, свисающими из-под помятого шлема, нагнулся и поднял с земли что-то, что выпало из рук мальчишки во время борьбы. Это была корка хлеба, почерневшая, каменной твёрдости, покрытая зеленоватой, ядовитого цвета плесенью, которую и собаки-то есть не стали бы. Он брезгливо, двумя пальцами, поднёс её к лицу мальчишки, почти касаясь его разбитых губ, и в этом жесте было столько презрения, столько издевательства, что у Лиары защемило в груди.

— А это что? — спросил он с издёвкой, растягивая слова, наслаждаясь своей властью. — Это, по-твоему, не воровство? Значит, небось, милостыню подали, а? Ну, ты у нас богач, я посмотрю. Такая знатная особа, и вдруг — корка хлеба. Как же ты до такого докатился, а, богатенький наш?