Жизнь живьём

Будь наш герой деревом, период, охваченный этой книгой, добавил бы ему шесть годичных колец, на срезе. Однако наш баобаб — везунчик. Более того!

Расплачиваясь шестью годами своего личного времени за 6 добавочных колец любому постороннему дереву (даже тем, чьи породы ему и близко не известны!) он — пусть не сразу, но — таки начинает догадываться, что это вообще-то: его жизнь...

~ ~ ~ королевская рать

"Отшлифуем плац ногами,

Он как новый заблестит,

У солдат в груди широкой

Сердце бравое стучит…"

(на мотив «Розпрягайте, хлопцi, коней… »)

Автобусы катили мимо по-летнему зеленеющей природы по ту сторону оконного стекла. Сиденья зачехлённых кресел были достаточно мягки, но это мало утешало. Лето начнётся без меня, и как целое лето обходиться без Ольги?

Два года срочной службы ужасали меньше. Такая протяжённость превращала их в абстракцию. Невообразимое не может напугать, а тут конкретное лето улетает мимо за окном. Печалька…

За 5 часов автобусы доставили и выгрузили рекрутов на Сборно-Распределительном Пункте (СРП) областного центра. Город Сумы, в честь реки Сумки, где Пётр Первый её и потерял. Наверняка кожаная, а в ней монеты царской казны. Конечно, он матерился, раззява долговязый. Наверное, фортуне взятку вёз перед полтавской битвой…

На СРП я произвёл отчаянную последнюю попытку закосить от армии. На заключительной проверке я заявил окулисту, что в его таблице на стене едва различаю вторую строчку сверху, хотя на самом видел даже третью, частично.

Лгать нехорошо, неправильно и стыдно. Однако страх предстоящего кошмара — два года без Ольги! — шатнул мои моральные устои, и я соврал, Частично.

Врач понимающе кивнул. В итоге меня признали негодным к строевой службе, но очень подходящим для стройбата…

Потом кантовался трое суток на голых досках нар в дальнейших СРП и на жёстких полках прицепных вагонов для призывников… Но, наконец, вот он я: стою в предутренних полупотёмках на перроне жел.-дор. вокзала города Ставрополь, — после обильного дождя уходящей ночи, — в одной туфле на двух ногах.

На моей второй, необутой ноге, присутствовал промокший, до всех глубин своей хлопчатобумажной сути, носок. Данный факт не позволяет идентифицировать меня с Ясоном, или как уж там по-древнегречески звали того разиню, который толком не умел завязывать шнурки своих сандалий.

А потому что других вариантов не осталось. Не из чего выбирать.

Когда в скудном свете потолочных лампочек нам, новобранцам, проорали на выход, я обрыскал не только отсек, в котором спал, но и пару соседних. Поиску мешали матерные вопли сержанта из тамбура в конце опустевшего вагона, где остались только он да я.

Моя правая туфля так и не нашлась. И вот, пока промозглая сырость пропитанного дождём асфальта всачивалась сквозь ткань чёрного носка, — (такого беззащитного на фоне остальной, обутой шеренги) — во мне, с такой же тормознутой подспудностью, всплывало — медленно, но верно — осознание причины дискомфорта. Крепчало зародившееся (даже в отсутствие прямых улик) косвенное подозрение, что пропажа половины моей обуви — дело мстительных рук Валика Назаренко из Кролевца.

. .. .

Среди всех ребят нашего отсека, только он вёз толстую пачку пятикопеечных почтовых открыток-поздравлений с Днём Советской Армии, Авиации и Военно-морского Флота. На всякой станции, через узкую фрамугу над окном, он приставал к случайно проходящим по перрону с щемяще-заунывной просьбой опустить в какой-нибудь почтовый ящик штук 5 заполненных открыток.

Разве найдётся изверг отказать парнишечке, которого везут, нет, не в тюремном, но всё же запертом вагоне?

А когда поезд покидал станцию, и втягивался в лямку стабильных перестуков по рельсо-километрам дальнейшего пути, Валик делал умное лицо и сам себе задавал один и тот же вопрос: «Кому бы ещё написать?» И на это он неизменно находил один и тот же ответ: «А! Знаю!» После чего начинал заполнять следующую пару открыток, что его забрали в армию, и он уже проехал город Ростов.

Свершив литературный подвиг, он зачитывал свои творения (каждую без исключения открытку) двухсуточным уже попутчикам, с которыми судьба свела в отсеке. Среди присутствующих только один был призван из того же райцентра. Но и земляк не сходу мог врубиться, кто из адресатов на открытках есть кто в славном городе Кролевец. Хотя Валик общался с ним не первый день, а уже третий.

Эпистолы отличаись завидным постоянством темы, незыблемым набором употреблённых слов. Все композиции завершала неизбежная, раз и навсегда отлитая строка: «С приветом, Валик».

К исходу второго дня пути, я предложил ему менять порядок слов, из чистого разнообразия, и хоть иногда, скажем, через одну открытку, писать «Валик с приветом».

Аудитория отсека, уже довЕденная до мозгонесварения монотонностью авторского слога, охотно разоржалась…

Но хорошо смеётся тот, кто смеётся последний и теперь, в одном носке среди всех этих луж, мне было не до смеха. Невинная игра слов вызвала пропажу туфли, которая как пить дать покинула поездной состав ещё до Ставрополя, насильно… отстала безнадёжно… беспарная, чужая травам вдоль незнакомой насыпи… исхлёстанная ночным ливнем… На изящный каламбур, этот рыжий сука ответил грубой практической шуткой. Но коли не пойман, то и не шутил…

. .. .

Нам скомандовали забраться в кузовА ожидавших грузовиков. Колонна покатила по улицам чужого, всё ещё спящего города, затем покинула его вдоль двусторонне пустого шоссе, но вскоре съехала на раздолбанный асфальт дороги влево.

По сторонам тянулся невысокий лес, а спустя ещё три километра вдоль правой обочины побежала длинная стена из белого силикатного кирпича, высотой в полтора метра.

Грузовики свернули в распахнутые ворота из высокой решётки вертикальных труб (сечение 2 дюйма). Красно-жёлтая табличка под стеклом рамки, рядом с внешней дверью КПП, оповещала, что это Военно-строительный Отряд № 11, Войсковая часть № 41769. Тем временем пустынная дорога за воротами потекла дальше — в просвете между зелёным леском и белым забором, что кончался метров за сто от КПП, а она, уже без попутчиков, перевалила за близкий горизонт.

Сержанты отвели нас к бане, на крыльцо которой поднялся лейтенант с молодым выбритым лицом и вопросом: желающие есть отправить свои тряпки восвояси, откуда призваны для прохождения службы?

Вполне ожидаемо, подобных планов никто не строил, блюдя верность народной традиции — уходить в армию в полном «на выброс» из своего старья. Оно и сбросилось теперь в чахлую траву под кирпичной стеной бани…

Только однажды, — в столовой Ростовского сборно-распределительного пункта, мне довелось увидеть призывника в костюме и галстуке. Помимо этого, он резал глаз ещё и своим возрастом — почти на десять лет старше бритоголовой шпаны вокруг. Однако двадцати семи нет, раз и его загребли.

Он не был острижен и ничего не ел, а просто сидел без движения, уставясь взглядом в никуда, а вернее внутрь самого себя.

(… потому что снаружи только мы сглаженно однородны, а внутри — ого! — есть к чему приколоться, там такие эпопеи разворачиваются — покруче Одиссеи с Илиадами…)

Так он и сидел, с расслабленным галстуком на толстой шее, не замечая ни сочувственных, ни злорадных взглядов, сидел, не зная ни куда его везут, ни что там будет…

~ ~ ~

Военно-строительный отряд № 11, а укороченно ВСО-11, располагал необходимым минимумом для содержания множества людей компактно, в одном месте.

За кирпичным забором, отделявшим отряд от асфальта дороги, теснилась группа из пяти бараков, обитых изнутри крашеной фанерой и облицованных снаружи белым кирпичом в кладке «на ребро».

Бараки связывались общей системой труб парового отопления, проложенной по воздуху на высоких (2,2 м) опорах-стойках, каждая из пары друхдюймовых труб. Для теплоизоляции, трубы окутывал слой бурой стекловаты, обмотанной поверху белым стеклополотном, что местами выбивалось из-под завершающего слоя чёрной толи (она же руберойд), скреплённого, выдерживая интервал в три метра, кусками вязальной проволоки мелкого сечения.

Три барака вправо от ворот тянулись параллельно стене между ними и дорогой, каждый в кайме рыхлого асфальта внутренних дорожек.

Во втором эшелоне, позади первого от КПП барака, стояло здание равной с ним длины, но пошире и тоже в один этаж. Там размещались столовая, со своей кухней, и Клуб части.

Следующее — в третьем ряду от забора — здание собрало под общую крышу: баню, кочегарку, швейно-сапожную и слесарную мастерские.

Плац, коряво покрытый бетоном, начинался от ворот КПП и продолжался до столовой. Напротив столовой, по ту сторону десятиметровой ширины плаца, стояла последняя пара бараков (из пяти). Раздвинутые плохо укатанным асфальтом дорожки, они хранили параллельность относительно друг друга и силикатной ограды, охранявшей ВСО-11 от колдобин в долбанном асфальте внешнего мира.

За спиной последней пары из представленный бараков, вблизи дальнего левого угла плаца, стоял кирпичный туалет, он же сортир, обращённый входом к выходу из столовой (у дальнего правого угла плаца).

Оборудование сортира насчитывало десять равноудалённых дыр стандартного размера, вдоль левой стены. Каждое очко демонстрировало достаточно надёжную толщину бетонной стяжки пола, а вдоль всей противоположной стены тянулся цементированный желоб писсуара с уклоном к углу схождения с дальней торцевой стеной откуда, преломившись, достигал её же левого угла со сливным отверстием в подпольную выгребную яму.

Налево от сортира располагалось глубокое жестяное корыто умывальника, метров десяти, приподнятое над землёй метровыми ножками из прутьев арматуры. Ещё на полметра выше провисала вынырнувшая из грунта полдюймовая труба с десятком водопроводных кранов, смонтированных изливаться в корыто.

Прямо за плацем, метров через двадцать, высились три бокса без передних стен, — место отдыха пары грузовых автомобилей. Левее боксостроения тянулись два ряда крепких складов для пищевых продуктов и несъедобной амуниции. За ними, в самом углу прямоугольной территории в/ч 41769, различалось приземистое строение свинарника.

Ух, чуть не забыл! Возле ворот, напротив КПП, кирпичная коробка магазинчика «Военторг», с подвешенной на его угол створкой ворот, которая смыкалась со второй, подвешенной от угла контрольно-пропускного пункта…

Белый забор, с кирпичными же столбиками, длился лишь вдоль асфальта дороги, а остальные стороны периметра охватывала всё та же, с детства привычная «колючка».

Позади боксов и провисающей проволоки забора, плавным уклоном поднималось широкое поле, скрывая следующие за ним ложбину, с заброшенным песчаным карьером, и глубокую балку с деревней Татарка, являвшейся ближайшей целью солдатских «самоволок» — самовольных отлучек из расположения части.

А дорога, по которой нас привезли, через шесть километров приводила в село Дёмино, куда солдаты тоже ходили в самоволку, как и в сам город Ставрополь, разумеется.

Но ничего этого я не знал, выходя из бани свежеобмундированным в форму х/б монохромного хаки, остро пахнущую ацетоном, а каждая из ног в отдельном сапоге чёрной кирзы поверх неумело наверченных портянок.

Не знал я также и того, что х/б (хэбЭ) означает «хлопчатобумажное» и что портянки — две полосы (30 см х 60 см) светлой бязевой, либо байковой (в зависимости от времени года) ткани для обмотки ступней ног — намного практичнее носков.

Летом, сняв носки, замечаешь возле пальцев ступни и на её подъёме неравномерные разводы пыли, которая пробилась сквозь ткань носков. Другое дело портянки — сами грязнеют, но ноги держат чистыми. Только их надо правильно наматывать — плотно, ровно, без складок, иначе сотрёшь ноги до крови.

А зимой портянки без носков греют лучше, чем портянки поверх носков, хотя оба метода не уберегают от обморожения пальцев в сапогах, переохлаждённых до жестяной жёсткости…

Пара солдат из предыдущих призывов ворошила гражданское тряпьё, сброшенное на траву перед баней, подбирая себе прикид-«гражданку» для самоволок…

. .. .

Нас отвели в клуб части с голой, без всякой занавеси, сценой и рядами фанерных сидений поперёк зала с покатым полом из некрашеных досок.

Нашей первой боевой задачей на службе в армии стало освобождение зала от сидений, мытьё широких серых половиц, перетаскивание из близлежащего барака и последующая установка двухъярусных железных коек для личного состава четвёртой роты, поскольку их казарму отвели под «учебку» для нас, новобранцев.

~ ~ ~

По исполнении первого задания нестроевой службы, мы построились перед входом в четвёртую роту для разбивки на три взвода, каждый под командованием отдельного сержанта. Сержанты составили списки своих коммандосов, сверили их с общим списком у старшего лейтенанта, он же старлей, и приступили к муштре новобранцев.

Во всех трёх взводах отрабатывалась одна и та же команда.

— Взвоод! Строица!

— Взвоод! Раазайдись!

— Взвоод! Строийся!

— Взвоод! Раазайдись!

— Взвоод! Стройсь!

— Взвоод! Раазадись!

Мы исполняли команды, глуша голод предвкушением, потому что небольшая группа новобранцев уже была отряжена в столовую — готовить столы для приёма пищи. И наконец: «Строиться на обед!»

— Шагоом… арш!

. .. .

В отличие от Клуба, где к его двери надо подняться на три ступени крыльца, в столовой, после двери без крыльца, ступени шли вниз, тем же количеством, для входа в просторный зал, заполненный столами в двух плотных карЕ, разделённых центральным проходом из конца в конец зала.

По сторонам каждого стола тянулись лавки равной с ним длины, гладко-коричневой окраски, которым доставало прочности, чтоб выдержать вес десятерых, переступивших через лавку и севших на неё, бок о бок, едоков.

Тёмно-серый гладко шлифованный пол бетонной «мозаики» наполнял помещение отражённо-невнятной гулкостью, подобно великанским залам ожидания на крупных железнодорожных станциях.

Вдоль всей левой (от входа) стены длились две дощатые ступени, позволяя взойти к трём окнам, что предоставляли доступ к помещениям вне общего зала. Крепкая полка-подоконник в обивке оцинкованной жестью, выступала из-под них на полметра и, подобно ступеням, не прерывалась на протяжении всей левой стороны зала.

Первым в ряду над подоконником шло небольшое окошко хлеборезки, по большей части запертое ставенкой в жестяной обивке.

Следующее — метровой высоты и протяжённостью в четыре метра, что исключало применение ставен — являло панораму кухни с широкими цилиндрами никелированных котлов, из-под чьих полуотвинченных крышек пёр упругий пар. Сквозь его клубы похаживала пара солдат-поваров. Их облачием служили армейские штаны, шлёпанцы на босу ногу и майки под полурасстёгнутыми белыми курточками в жёлтых пятнах сковородного жира. На голове одного из поваров сидел приплюснутый берет из белой ткани, гнездившийся там (и это смог бы определить даже начинающий орнитолог) не первый месяц.

Завершающее — также облегчённое от ставен, но шириной вдвое короче, всего лишь двухметровое — окно смотрело в посудомойку, где плавали клубы туманнее и гуще, чем в фиордах Норвегии, и лился непрерывный плеск струй горячей воды, бьющей из нескольких кранов сразу в длинное жестяное корыто с грудами эмалированных мисок, кружек и копнами алюминиевых ложек, в процессе их помывки.

Дальняя, противоположная входу стена — глухая, крашенная, как и всё в пределах ВСО, в практичный траурно-болотный цвет — отделяла столовую от Клуба.

В правой стене, высоко над полом, шла сплошная полоса стекла в столярке неоткрываемых фрамуг.

. .. .

Расставленные на столах миски (когда-то белой, но уж давно покоцанной эмали) служат вехами мест посадки на лавках. 20 алюминиевых ложек свалены компактной кучкой по центру стола в лужицу натёкшей с них воды, чтоб каждый едок мог выхватить себе одну.

Вплотную к ложкам возложен увесистый черпак и толпится группа сдвинутых к друг другу эмалированных кружек (тоже 20) не первой молодости, в боевых отметинах от свалок и колотилова в корыте посудомойки.

Рядом — два с половиной поперечно раскроённых «кирпича» серого хлеба, на мятом алюминиевом подносе, которые тоже распадаются на ровно двадцать краюх…

Повара принялись швырять пятилитровые эмалированные кастрюли, они же «бачкИ», на подоконник под окном раздатки, и что-то неразборчиво орать.

Первый армейский обед начался.

От окна раздатки принесли борщ для разливания по мискам тяжёлым черпаком. Данная еда оказалась очень красной и обжигающе горячей. Поскольку на протяжении всего обеда военнослужащий пользовался одной и той же миской, борщ следовало доесть, чтобы получить второе, либо же сразу отказаться и ждать, пока дежурный солдат принесёт «бачок» второго с жидкой перловой кашей, за которой в армейском обиходе устоялось погоняло «кирзуха».

(… внимательно взгляни на голенище солдатского сапога, сработанного из кирзы [от шыз-гарнутого Английского "kersey"], эту искусственную кожу изобрели в ходе Русско-Японской войны, и хотя она не предотвратила поражение Российской Империи в упомянутом конфликте, однако более ста лет верно служила свою, как строевую, так и нестроевую службу.

А теперь, отвлекаясь от этих побочных замечаний, сфокусируйся на мелком узоре верхнего слоя голенища сапог Российской-Красной-Советской-(и, да, опять)Российской армий. Ну, как? Объективность не позволит отрицать безукоризненную точность неофициальной кликухи «кирзуха» у традиционного корма из крупы перловки в вышеперечисленных армиях.

Неудивительно, что рассматриваемая схожесть подсказывала военнослужащим, оказавшимся на пороге их голодной смерти, варить голенища своих сапог, как это случилось на небольшой барже, унесённой штормами в Тихий океан, где она стала игрушкой ветров и течений на 49 суток, пока её не обнаружил авианосец ВМФ США у побережья Калифорнии.

Четвёрке истощённых Советских моряков было предложено политическое убежище в Соединённых Штатах, потому что Холодная война, объявленная Британской наследственной звездой политического небосклона, У. Черчиллем, в его Фултонской оратории, на тот момент не успела ещё смениться Парниковым эффектом и прочими глобальными сдвигами.

Однако сержант Зиганшин вспомнил красоту как закатов, так и восходов в степях родного Татарстана и — отказался. Остальные трое моряков последовали его примеру (хотя и не были Татарами).

Позднее их всех представили к высшим орденам и наградам Советского Союза, после соответствующей проверки — не стали ли они агентами ЦРУ, в процессе восстановления нормального живого веса в пресловуто изобильном Штате Калифорния.

[Только лишь к середине 90-х, Асхат Зиганшин сумел, наконец, излечиться от алкоголической зависимости, привитой ему бесконечным спаиванием на допросах, закамуфлированных под всякого рода торжественно-патриотические мероприятия].

Всё это случилось в 1960 году и послужило толчком к рождению популярной тогда фолк-рок песни:

Зиганшин буги!

Зиганшин рок!

Зиганшин съел

Чужой сапог!

И это самый странный факт во всей этой истории, поскольку в тогдашнем СССР не было ещё ни одного ВИА…)

. .. .

Каша тоже оказалась жидкой и такой же горячей как борщ. Компот, разлитый по кружкам из подмятого жизнью алюминиевого чайника, горячим не был, но всё-таки жидкий. Колодезный гул суматохи на железнодорожном вокзале служил фоном чавканью и прихлёбам.

Временами (правда не ежедневно) мирную симфонию животной кормёжки прорезала громкая брань метнувшего и скулящее звяканье кружки летящей, вприпрыжку и с росплесками, по полу центрального прохода.