Ломакин любил писать книги, но не умел, поэтому не доверял слова бумаге. Свою книгу он писал постоянно, в голове, и это был роман про любовь. Его любовь не была эфемерной фантазией. Любовь весила шестьдесят килограмм, плюс-минус три кило, была сероглаза, носила задорные ямочки на щёчках и имя Марина.

Ломакин сел на край кровати и нежно поцеловал жену. Она заворочалась, поджала губы. Недовольно приоткрыла заспанные глаза. На милой щёчке розовым клинышком отпечаталась складка наволочки.

«Он отразился в её зрачках, крошечный и смешной», – подумал Ломакин.

На деле зрачки были слишком маленькие, чтобы в них что-то отражалось. Он поцеловал жену в лоб, оба глаза, переносицу, кончик носа, подбородок.

– Пол седьмого, малыш, – сказал он. – Пора вставать.

Марина зябко сунула руки подмышки. В черном окне светилась только трехрожковая люстра с бледным дублёром.

– Почему ты в куртке? Куда ходил?

– В круглосуточный, за хлебом и сливками. Ежедневки купил, они почти кончились, я посмотрел.

– Какой ты заботливый…– ехидства в голосе Марины Ломакин привычно не заметил.

Он достал из-за пазухи чахлый букетик.

– Это тебе. Совсем как твои глаза, не смог удержаться.

– Жёлто-фиолетовые?

Марина понюхала цветы. Анютины глазки пахли мокрой землёй, на стебельках налипла грязь.

– У магазина клумбу ободрал?

Ломакин виновато пожал плечами и подскочил.

– Я сейчас кофе сварю! Ты лежи, я принесу.

Он убежал на кухню. Зашипел и полыхнул газ. Ломакин гремел посудой и тихо напевал: "Утро начинается, начинается…" Вернулся с жостовским подносом, на подносе – фарфоровая чашечка со свежезаваренным кофе и блюдечко с эклером.

– Свеженький. Представляешь, прям при мне привезли! – сказал он.

Марине вдруг захотелось лимона, горько-кислого лимона – такого, чтоб укусила и челюсти свело, а из глаз брызнули слезы, но лимонов в доме не было.

В обед Марина сидела в кафе с Юлькой, коллегой по бухгалтерии. Юлька каждую пару минут поглядывала в зеркальце и недовольно хмурилась – из-под толстого слоя тонального крема под левым глазом брезжил синяк. Завибрировал телефон Марины. Сообщение от абонента "Ломакин": "Люблю тебя" и целующий эмодзи. Юля заглянула в экран.

– Как же тебе повезло, Маринка, – вздохнула она. – Такой мужчина!

– Какой?

– Любящий, заботливый…

– Юль, он будит меня по утрам, тащит кофе в постель. Цветочки носит. Он даже прокладки мои проверяет, как бы не кончились! И покупает! Это мужик вообще? У меня передоз его заботы. Нравится? Забирай! – Марина помахала бариста. – Молодой человек, у вас есть лимон?

– Сделать вам чай с лимоном?

– Сделать мне лимон без чая. Будьте добры.

– "Забирай", – ядовито хмыкнула Юлька. – Он на меня и не смотрит, только ты для него и есть, одна на белом свете.

Бариста поставил на стойку блюдечко с тремя дольками. Марина забрала и сразу сунула одну в рот. Скривилась и сказала:

– Хорошо! С самого утра хотелось, как с эклером припёрся. «Свеженький», – прогнусавила елейным голоском Марина.

– Ты не беременная?

– Окстись, Юль! Я своё отрожала. Моё уже своих рожает, а я всё – перешла на тренерскую работу. Когда все приторное, хочется заесть чем-нибудь таким… А у тебя, смотрю, жизнь бьёт?..

– А что, видно? Блин! – Юлька опять полезла за зеркальцем. – Это не то, что ты подумала, – затараторила она, подмазывая синяк. – Из кухни выходила, задумалась чего-то и как жахнусь об косяк. Вадик тут совершенно ни при чем.

– Угу, – легко согласилась Марина. – Африканские страсти. Завидую.

Юлька выглянула из-за зеркальца.

– Дура, что ли?

Маринин телефон снова вздрогнул.

"Ломакин": "Освобождаюсь раньше, встречу после работы, погуляем. Жду встречи!" и эмодзи с руками, сложенными в сердечко.

Марина шумно выдохнула.

Вечером Ломакин стоял у входа и держал в руке милый букетик ландышей. Женщины с интересом поглядывали на симпатичного мужчину с приятным, светлым лицом и лёгкой улыбкой, но он смотрел сквозь, ни с кем не встречаясь взглядом, никого им не провожая, пока не появилась Марина. Тогда глаза засияли. Марина рассеянно взяла цветы и пошла, а он зашагал следом.

"Её глаза жемчужной серостью вторили небу", – думал Ломакин, поглядывая на любимый профиль. – "Губы её подрагивали, будто невысказанные слова рвались наружу".

Губы Марины на самом деле подрагивали. Подрагивали-подрагивали и все-таки открылись.

– Ломакин, давай разведёмся, – сказала Марина.

Сказать было сложно, она долго боролась с удушьем, губы склеились и размыкаться никак не соглашались, но слова прозвучали и стало легче – Марине. Теперь сдавило грудь Ломакину.

– Нас ничего не держит.

Ломакин молчал. Он думал о том, что мысок левого ботинка забрызгало грязью, а правый почему-то чистый, дорожку в парке давно не перестилали, и трещины в асфальте похожи на рыбьи скелеты или на донные отложения, на отложения солей, песка и камней, и может быть даже в почках, а до почек ещё далеко, почти полгода – самые унылые и тёмные полгода – унылые и тёмные, как слова, брошенные зачем-то Мариной. Думать про них не хочется, но мысли кружат вокруг этих слов и их невозможного смысла, старательно не глядя. Круги все сужаются, тянут к центру, к сказанному, и никуда от него не деться.

– Держит, – едва слышно сказал он – Держит. Любовь.

– Ну какая любовь, Ломакин? Нам уже по сорок пять, мы больше четверти века вместе. Любовь столько не живёт.

– Живёт.

– Ломакин, любишь – отпусти.

– Вранье.

– Что "вранье"?

– Про "отпусти" вранье.

Ломакин задыхался. Он бы подумал про сравнение с рыбой, вытащенной на берег, но внутренний писатель взял перерыв, а, может, валялся в обмороке. Воздуха не хватало, он не входил под стиснутые ребра, и Ломакин говорил коротко и придушенно.

– Придумал, кто не любил. Когда любят, не отпускают. Это невозможно. Как отгрызть себе голову.

Марина потянула Ломакина за руку, но он глядел куда-то через её плечо.

– Мы сделали все, что должны были сделать вместе. Давай отпустим друг друга на свободу. Это не жизнь, Ломакин. Это мучение.

Ломакин упрямо тряхнул головой.

– Ты устала. Ты передумаешь.

– Нет.

Они вернулись домой. Свет горел вполнакала, на всём лежал желтоватый налёт, за всем – пыльные тени. Ломакин ходил по дому странно онемевший, ноги не чувствовали пол, плечи не встречали углов. В тишине было слышно, как дрожит вольфрам в лампочке. Молча они выпили чай – чай был слабым и пах соломой. Пошли спать, Ломакин шагнул за женой в спальню, но она упёрлась ему в грудь ладонью и покачала головой. Он лёг в гостиной.

В спальне разделась Марина, надела шёлковую ночнушку. Скрипнула кровать. Это было рядом, через стенку, через дверной проем и межкомнатную дверь без запоров, но сейчас эта тонкая дверь была непреодолима.

Ломакин долго ворочался на короткой тахте – ног не разогнуть. Босые ступни холодила полированная боковина. Встал, постоял пару минут перед закрытой дверью. Едкая, жгучая тоска струилась изнутри по рёбрам, и сердце колотилось спазматично и неровно

Он вышел на кухню. Долго пил тепловатую воду перед окном. Там холодно светились фонари, стояли пустые скамьи с урнами. Почему-то казалось, что он не внутри, а снаружи, стоит на пустом перроне, а поезд с Мариной и всей его не слишком комфортной, но привычной жизнью дёргается, гремит сцепками и, наращивая скорость, уползает вдаль. А Ломакин остаётся – у него билета нет.

Утром жена пожарила ему яичницу. Белок подгорел, желток пересушился, соли перебор. Ломакин съел и сказал: