Глава 1

Тварь хотела жрать. И судя по голодным красным глазам, наблюдающим за мной, сожрать она намеревалась именно меня.

— А-аг-р-р-р-к-х! — зарычал монстр.

И тут же атаковал. Резкий выпад! Удар щупальцем! Громыхнуло. В стену полетели папки и книги.

Я в последний момент успел отклониться.

Еще атака. Тварь вновь зарычала, на этот раз как мне показалось обиженно, — не привыкла, чтобы еда убегала от нее.

Магический камень — кусок обсидиана, вшитый в кожаный браслет — впился в запястье. Еще секунда, и эти щупальца, сотканные из полупрозрачной, мерцающей тьмы и древней архивной пыли, разорвут меня на части.

Я откатился под массивный дубовый стол, задев плечом стойку. Сверху посыпались папки и книжные карточки. Государственный архив явно не предназначен для боев с тварями из других планов бытия!

Щупальца монстра, похожие на оживший клубок испорченной кинопленки и чернильных клякс, впились в дерево с глухим стуком. Доски тут же треснули.

— А ну отвали! — выдохнул я, вцепившись в камень. Магия поддавалась с трудом — какие-то костыли, неудобные и кривые! Но когда нет альтернативы приходится использовать что есть.

Монстр зарычал — ага, по-хорошему значит не хочет. Тогда придется по-плохому. Несколько заученных заклятий — не магия, больше похожих на инструкцию, — сплести в узел, поставить печать — и

Из обсидиана вырвалась волна силового импульса — нестройная, аляповатая. Но эффективная, как удар кувалдой.

Волна смяла передние щупальца твари, заставив их на миг расплыться в облако черной мути. Раздался звук — будто рвут тысячу листов старого пергамента. Потом — пронзительный визг. Неприятно? То ли еще будет!

Я выскочил из укрытия, побежал, спотыкаясь о разбросанные фолианты. Черт, потом еще убираться тут, после боя Если жив останусь.

Нужно проскочить к стеллажу со старыми свитками — он сделан из особого материала, защищающего не только от влаги, но и от магических воздействий.

Не успел.

Щупальце твари стремительно метнулось по полу, обвивая мою лодыжку. И тут же — резкий захват. Но потянуть к себе тварь меня не успела — я вновь воспользовался обсидианом.

— Свет! — рявкнул я.

Камень вспыхнул резкой, режущей вспышкой белого света. Удар! Волна размозжила щупальцу по полу.

Тварь взвыла — беззвучно, но весь воздух в комнате завибрировал, заставив звенеть дверцы шкафов. Хватка щупальца ослабла. Я рванул ногу, чувствуя, как кожа холодеет, будто обмороженная.

Холод. Ледяной, нефизический холод, высасывающий не тепло, а саму жизнь. Тварь особая и питается она по-особому. Если схватит — пиши пропало. Высосет всю жизнь за считанные секунды, превратив тебя в иссохшую мумию.

— Не с тем связалась!

Я вновь обратился к обсидиану. Но на этот раз решил не бить напрямую — знал, что заряда в нем уже совсем не осталось. Чего-то большего ожидать от казенных игрушек не стоило. Вместо этого я сплел немного другой конструкт, делая акцент не на ударе, а на крюке. Остром, цепком магическом крюке.

— Давай! — прикрикнул я на камень, ощущая, как тот дрожит — заряда в нем практически нет.

Из обсидиана выстрелил тонкий, почти невидимый шнур силовой энергии. Не в монстра. В тяжелую металлическую стойку позади него. Шнур обвил металл, зацепился. И я тут же рванул на себя.

Стойка с грохотом рухнула вперед, прямо на колышущуюся массу. Десятки коробок, папок, тяжелых переплетов обрушились на тварь. Раздался оглушительный треск и странный, влажный хлюп. Монстра придавило. Он начал извиваться, но вырваться не смог.

Это мой шанс!

Я рванул прямо к монстру, попутно создавая еще один конструкт, последний.

«Давай, только бы хватило! Совсем немного! Не подведи!»

Словно услышав мои внутренние мольбы, обсидиан задрожал сильней.

Прыжок. Атака!

Тонкий луч света словно игла ударил прямо монстру в голову. Так тебе!

Обсидиан не выдержал напора, треснул. Ниточки трещин побежали по камню.

«Только не развались в руках в самый ответственный момент!» — подумал я, с хрустом вгоняя луч света глубже в голову монстра.

Руку обожгло — камень окончательно рассыпался. Но я успел добить тварь.

— Сдохни!

Монстр заквакал, начал пульсировать в агонии, сжиматься. А потом, издав тихий, похожий на вздох, звук, лопнул. Оставшаяся масса осела на пол бесформенной лужей чернильной слизи, которая через мгновение начала быстро испаряться, оставляя лишь резкий запах гари. Вскоре от монстра ничего не осталось.

Тишина. И далекий гул города за толстыми стенами.

— И такая дребедень — целый день! — устало вздохнул я, разглядывая беспорядок вокруг.

Я уже говорил, что работать архивариусом одна сплошная скука?

***

В основной офис я вернулся только через два часа. Пришлось прибраться — вернуть на место стеллаж, расставить на нем свитки в алфавитном порядке. Да и с папками и карточками, валяющимися на полу после боя, тоже пришлось повозиться.

После гробовой тишины хранилища меня оглушил знакомый гул: стук клавиатур, гудение системных блоков, разговоры и звонки телефонов. Вроде Центральный архив, а шума как на базаре!

— Николаев! Ну наконец-то!

Противный гундосый голос заставил сморщиться.

— Николаев! А ну стой!

Голос исходил от стойки у входа. Оттуда, где восседал Аркадий Фомич Лыткин, старший архивариус нашего сектора. У него был свой кабинет, но эта стойка — словно площадка для наблюдения, — была любимым его местом. Отсюда открывался вид на все рабочие места.

Я медленно повернулся. Аркадий Фомич не был моим прямым начальником — начальником являлся заведующий отделом, который вечно болел. Он его замещал. Вдобавок Лыткин обладал уникальным талантом занимать такое место в офисе (и в сознании начальства), что казался незаменимым стержнем, на котором все держится. Этакий опекун «бестолковой» молодежи, которому разрешали ее воспитывать, чем он охотно и занимался.

Да и выслуживался он знатно. Ему было под пятьдесят, он носил синие рубашки в клетку, вылинявшие от стирок до серости с запонками «под золото», и вечно ходил с блокнотом, куда заносил «замечания». Его лицо, узкое и бледное, с вечно поджатыми губами, сейчас выражало чистую, неподдельную претензию.

— Я вас жду уже два часа, семнадцать минут, — протянул он, поглядывая на часы. — «Сходить в западное крыло хранилища, сдать фолианты, вернуться». На это, по моим расчетам, требуется не более получаса. Где вы пропадали остальное время?

Сказать ему? Нет, рисковать я не буду. Камеры не фиксируют этих тварей.

Когда я первый раз чуть не угодил в пасть к рогатой твари, прибежал к Лыткину и все честно рассказал. Тот (как я уже позже понял демонстративно) при мне посмотрел камеру видеонаблюдения и ничего там не обнаружил.

— Вы что, меня за идиота считаете? — возмущенно посмотрел он на меня. — Монстры? Еще раз что-то такое скажете — вылетите отсюда с волчьим билетом. Никуда больше не возьмут вас, ни на какую государственную службу. Будете в канаве жизнь доживать.

Конечно, потом уже я понял, что он это сделать не сможет, не его уровня этот вопрос, но стучать начальству выставляя сотрудника некомпетентным это запросто. А вода, как говорится, камень точит. Так что никто из работников с ним не спорил.

Вот и сейчас приходилось импровизировать.

— Возникли кое-какие трудности с доступом, Аркадий Фомич, — ответил я. — Дверь заклинило. Пришлось искать обходной путь через технические помещения.

Лыткин прищурился. Ложь он чувствовал за версту. Но слышать правду он вряд ли сейчас хотел бы.

Это позже я узнал, что про монстров в западном крыле хранилища все знают. Знают, но старательно молчат. Потому что говорить об этом нельзя — приказ Босха, руководителя Императорского Департамента исторического наследия и магических артефактов. Почему? Хрен его знает. По-моему, никто это кроме самого Босха и не знал. Наверное, не хотят государственный Архив показывать не в лучшем свете. Как говорится, пыль из избы не метут.

Тем более, как я понял за две недели работы в отделе, нападали монстры чаще всего почему-то только на меня. Остальные-то очень редко с ними сталкивались.

— «Трудности», — повторил Лыткин, растягивая слово. — У всех трудности, Николаев. У Марии Ивановны трудности с каталогизацией, у Петрова трудности с отчетом по цифровизации. Но работа-то идет. А вы — пропали. И теперь график оцифровки по сектору «Г» сдвигается. Из-за ваших «трудностей».

Он сделал паузу, давая мне почувствовать всю тяжесть своей вины перед отделом, перед архивом, перед, черт возьми, исторической наукой. Вокруг продолжали стучать клавиатуры, но я почувствовал на себе взгляды. Коллеги не смотрели открыто, но уши были навострены. Спектакль от Лыткина — лучшее бесплатное развлечение в течение дня.

— Вам нужно понимать, молодой человек, — продолжил он, — что архив — это не место для прогулок и самодеятельности. Это механизм. Винтик заело — страдает весь агрегат. Вы — винтик. И я, как более опытный винтик, или, может быть, даже передаточный механизм, обязан вас направлять. Чтобы не было перекосов.

«Какой же он идиот!» — только и смог подумать я, глядя куда-то в пространство.

Руки сами собой сжались в кулаки. Я почувствовал в ладонях призрачное эхо силы. Былой силы. Мне хватит одного рывка. Одного движения. Чтобы этот самодовольный, напыщенный индюк полетел через три стола и впечатался в стену с грамотами.

Но нельзя.

Кивнул. Один раз, коротко и без выражения.

— Понял, — сказал я тем же ровным, глухим тоном. — Учту. Больше не повторится.

Лыткин, удовлетворенный этим (видимо принял ответ за капитуляцию), буркнул что-то вроде «смотрите у меня» и уткнулся в свой блокнот, выискивая следующую жертву для своих «наставлений». Потом, уже разворачиваясь, отбывая с чувством исполненного долга к своему «трону» — столу с самой новой техникой, вдруг замер.

— Да, и еще, Николаев — произнес он не оборачиваясь. — Тот обсидиановый браслет-стабилизатор. Вы же его брали, когда ходили в западное крыло? Сдайте в камеру хранения. По акту. Как полагается.

Черт! Артефакт

Не услышав ответа, Лыткин медленно, как маятник, повернулся обратно. Его брови поползли вверх.

— Николаев? Браслет.

— Он не подлежит сдаче, Аркадий Фомич.

— Как это Объяснитесь.

— Он вышел из строя. Треснул. Фактически рассыпался.

Слова повисли в воздухе.

Сначала Лыткин нахмурился. Потом моргнул. Потом его узкое лицо начало меняться. Бледность сменилась нездоровым, пятнистым румянцем, подступившим от ворота рубашки к самым вискам. Тонкие губы, всегда поджатые, разомкнулись, затем снова сжались в белую ниточку.

— Рассыпался, — повторил архивариус без интонации. — Рассыпался. Магический артефакт инвентарного номера Б-447-КЖ. Принятый на баланс по акту от двенадцатого января этого года. Состоящий на материальной ответственности отдела. Рассыпался. В который уже раз это происходит у вас, Николаев? Кажется, третий, только за эту неделю!

Он сделал шаг ко мне.

— И где, позвольте спросить, остатки обсидиана? Осколки? Пыль, в которую он, по вашим словам, превратился?

Я молчал. Известно всем — осколки магических камней превращаются в пепел. Магия сжирает камень. Что же мне остается? Принести ему пригоршню магического пепла? Издевается.

— Безответственность, — прошипел Лыткин, и его голос наконец сорвался на визгливую, сдавленную ноту. — Халатность вопиющая! Вы понимаете, что нанесен ущерб имуществу Архива? Понимаете стоимость даже базового стабилизатора?!

Он вскинул руку, указывая пальцем, будто пригвождая меня к месту этим жестом.

— Работать! — выдохнул он, и брызги слюны блеснули в воздухе. — Вы будете отрабатывать. Час за часом. Копейка за копейкой! Ночная смена сегодня. И завтра. И всю следующую неделю! Без выходных! Пока примерная стоимость артефакта не будет покрыта вашим трудом!

Ну насчет всей следующей недели это он загнул, для красного словца сказал. Есть определенные, правила, должны быть отсыпные Впрочем, Лыткин научился обходить это несуразное послабление трудового законодательства. Так что, угроза вполне себе реальная.

— И это еще не все! Я требую от вас письменного объяснения. Подробного! И, будьте уверены, этот инцидент не останется без последствий для вашего дальнейшего нахождения на службе!

Он почти задыхался от собственной ярости и праведного гнева. В офисе воцарилась мертвая тишина. Стук клавиатур прекратился. Все смотрели в мониторы с неестественным, притворным вниманием, но уши были насторожены, как локаторы.

Я стоял, приняв этот удар. Не опустил голову. Просто смотрел на него, на этого человека, для которого треснувший камень был катастрофой вселенского масштаба, едва сдерживаясь. В прошлой жизни я бы разбил ему нос. Одним ударом. Свернул бы ему шею, как цыпленку.

Но сейчас Сейчас я должен бы терпеть, потому что принял правила Игры. Игры, в которой не оставалось место для ошибок.

***

Тут я уже две недели. Две чертовых недели. Четырнадцать дней. Всего лишь четырнадцать дней. Но как же этот мир мне надоел!

Петербург. Столица страны. Российской Империи. Где существует интернет, машины, высокие технологии. А вместе с ними прекрасно уживается магия, монстры, и этот Архив, в котором я по воле случая работаю

Алексей Николаев Парень двадцати четырех лет, несуразный, высокий голубоглазый блондин. Сын Сергея Николаева, мелкого аристократа с провинциальной усадьбой, который имел неосторожность поспорить с фаворитом губернатора о земельных наделах. Спор проиграл. Результат — лишение статуса, конфискация, ссылка в Сибирь на рудники. Семья рассыпалась.

Мать умерла от горя. А сын, Алексей, в одночасье оказался практически на улице. Нет, баронский титул у него остался. В конце концов сын за отца не в ответе. Но имение конфисковали, денег хватило для того, чтобы добраться до столицы, где он сумел с помощью какого-то давнего знакомого отца устроиться на работу в Архив. Хоть здесь ему этот титул как-то помог. Правда как я понял из памяти моего реципиента, этот благодетель в прошлом году умер

Так что перспектив у Алексея практически не было А у меня до сих пор теплилась надежда, что найду способ вернуться.

Я уже направлялся к выходу, надеясь улизнуть в тихую столовую расположенную в соседнем корпусе, как услышал за спиной быстрые шаги и радостный голос:

— Леха! Леха, стой! Поболтаем. Ну наконец-то я вырвался из своего каменного мешка! Не кабинет, а просто пытка какая-то!