«Если скопировать человека — он всё ещё человек?

Если скопировать душу — она всё ещё душа? Если скопировать любовь — она всё ещё любовь?

Да.

Да. Да.

Если он выбирает им быть»

Глава 1. Дождь

Дождь начался ровно в тот момент, когда я поняла, что забыла зонт.

Это было очень в моём стиле. Мама всегда говорила: «Ника, ты живёшь так, будто мир должен подстраиваться под тебя». Я обижалась, но в глубине души знала — она права. Я из тех людей, которые выходят из дома в белых кроссовках, когда синоптики обещают ливень. Из тех, кто покупает мороженое в ноябре и удивляется, почему холодно. Из тех, кто верит, что всё как-нибудь обойдётся.

Обычно обходилось.

Но не сегодня.

Я стояла под козырьком главного корпуса и смотрела, как вода стекает с крыши сплошной стеной. Не дождь — водопад. Небо было такого цвета, будто кто-то вылил туда ведро грязной воды и забыл размешать. Серое, тяжёлое, давящее. Из тех небес, от которых хочется залезть под одеяло и не вылезать до весны.

До остановки — метров триста. Без зонта. Без капюшона. В тонкой джинсовке, которая промокнет за пять секунд.

— Отлично, — пробормотала я вслух. — Просто прекрасно.

Телефон завибрировал в кармане.

Маша: «Ты где? Я уже на остановке. Автобус через 7 минут»

Я набрала ответ мокрыми пальцами — капли всё-таки долетали под козырёк:

«Застряла у корпуса. Дождь»

Маша: «И? Беги»

«Без зонта»

Маша: «Господи, Вероника»

Когда Маша называла меня полным именем, это означало одно из двух: либо она очень злится, либо очень переживает. Судя по трём точкам, которые появились и исчезли, она сейчас решала, какой вариант выбрать.

Маша: «Стой там. Иду»

Я улыбнулась. Маша была из тех людей, которые ворчат, закатывают глаза, говорят «я не твоя мамочка» — и всё равно приходят на помощь. Каждый раз. Без исключений.

Мы дружили с седьмого класса. Познакомились на уроке биологии, когда нас посадили за одну парту. Маша тогда была тихой девочкой с косичками и круглыми очками, которые делали её похожей на сову. Я была громкой девочкой с вечно развязанными шнурками и привычкой влипать в неприятности.

Мы не должны были подружиться. Но на первом же уроке я случайно опрокинула банку с формалином, в которой плавало что-то страшное и мёртвое, и Маша — вместо того чтобы отсесть подальше, как сделали все остальные — помогла мне убрать и соврала учителю, что это она виновата.

— Зачем? — спросила я потом, когда мы сидели в коридоре и ждали, пока нас отпустят.

Маша пожала плечами.

— Ты выглядела так, будто сейчас заплачешь. А я не люблю, когда люди плачут.

С тех пор мы были вместе. Через всё. Через её первую любовь и первое разбитое сердце. Через мой провал на вступительных и пересдачу. Через её родителей, которые развелись, и мою маму, которая работала на трёх работах. Через всё.

Маша была единственным человеком в мире, которому я доверяла полностью. Без оговорок. Без «но».

Я прислонилась к стене и стала ждать.

Дождь не утихал. Люди вокруг бежали, прикрываясь сумками, папками, чем попало. Кто-то смеялся, кто-то ругался. Парочка рядом целовалась под одним зонтом, и мне вдруг стало неуютно — не от зависти, а от какого-то странного чувства, что я что-то упускаю.

Мне было двадцать лет. Я училась на дизайнера. У меня была лучшая подруга, нормальные оценки, комната в общаге с видом на парковку. Всё было… нормально.

Но иногда, в такие моменты, как сейчас, я ловила себя на мысли: а это всё? Это и есть жизнь? Учёба, работа, сон, повторить? Где то самое, про что пишут в книгах и снимают фильмы? Где искры, бабочки в животе, ощущение, что мир вращается вокруг тебя?

Я никогда не была по-настоящему влюблена.

Были парни. Были свидания. Были даже отношения — если можно назвать отношениями три месяца вялой переписки и пять неловких встреч. Но ничего настоящего. Ничего такого, от чего сердце бы ёкало.

Маша говорила, что я слишком много жду.

— Ты думаешь, что любовь — это как в кино, — сказала она однажды. — Встретились глазами, и всё, готово. Но так не бывает. Любовь — это когда тебе с человеком хорошо. Спокойно. Надёжно.

— Это ты описала дружбу, — ответила я.

— Может, любовь и есть дружба плюс секс?

— Какая романтика, Маш.

Она рассмеялась и бросила в меня подушкой.

Но я всё равно не соглашалась. Мне казалось, что любовь — это что-то большее. Что-то, что нельзя объяснить словами. Что-то, что ты просто чувствуешь — и всё.

Я просто ещё не знала, что этот «что-то» найдёт меня под козырьком университета в самый обычный дождливый четверг.

Маша появилась через пять минут. Бежала по лужам, не разбирая дороги, рыжие кудри прилипли к лицу, очки запотели. В руке — зонт, который она держала как оружие.

— Ты, — выдохнула она, добежав, — невозможный человек.

— Я знаю.

— Как можно забыть зонт в октябре?!

— Утром было солнце.

— Утром было облачно, и ты это знаешь!

Я виновато улыбнулась. Маша закатила глаза — это был её фирменный жест, который означал «я тебя люблю, но ты меня бесишь».

— Ладно, — она раскрыла зонт. — Пошли. Автобус через две минуты.

Мы выскочили из-под козырька и побежали.

Зонт был маленький, на одного человека, и мы обе сразу промокли — я с правого бока, Маша с левого. Лужи хлюпали под ногами. Ветер швырял дождь прямо в лицо. Я споткнулась о бордюр и чуть не упала, Маша подхватила меня за локоть.

— Осторожнее, господи!

— Я не вижу ничего!

— А я виновата?!

Мы добежали до остановки, но автобуса уже не было. Только красные огни вдалеке — он уехал.

— Нет, — простонала Маша. — Нет-нет-нет.

— Следующий через пятнадцать минут, — я посмотрела на расписание.

— Пятнадцать минут?! Я мокрая насквозь!

— Я тоже.

Маша посмотрела на меня. Потом на себя. Потом снова на меня.

И вдруг расхохоталась.

Я не сразу поняла, что происходит. А потом посмотрела на нас со стороны: две мокрые девицы на пустой остановке, с одним зонтом, который не спас вообще никого. Волосы прилипли к лицам, тушь потекла, кроссовки хлюпают.

Я тоже засмеялась.

Мы стояли и хохотали, как ненормальные, а дождь лил и лил, и прохожие смотрели на нас, как на сумасшедших.

— Ненавижу тебя, — выдавила Маша сквозь смех.

— Взаимно.

— Почему я вообще с тобой дружу?

— Потому что больше никто не выдержит.

Она фыркнула. Вытерла глаза. Посмотрела на часы.

— Ещё тринадцать минут.

— Может, в кафе?

— В таком виде?

— А что? Скажем, что только что из бассейна.

— Из бассейна. В одежде.

— Мы экстремалки.

Маша покачала головой, но я видела, что она улыбается.

И в этот момент всё изменилось.

Я не услышала, как он подошёл. Дождь заглушал все звуки. Но вдруг рядом стало теплее — как будто кто-то включил обогреватель — и я почувствовала присутствие. Чужое, незнакомое, но почему-то не пугающее.

Обернулась.

Парень. Высокий, на голову выше меня. Мокрые тёмные волосы прилипли ко лбу. На плече — гитара в потёртом чехле. Куртка — кожаная, тоже мокрая, но ему как будто всё равно. Он стоял под дождём так, будто это не дождь, а лёгкий душ после пробежки.

Но главное — глаза.

Карие, с золотыми искрами. И смотрели они прямо на меня.

— Эй, — сказал он.

Голос был низкий, чуть хриплый. Из тех голосов, которые хочется слушать.

— Эй, — ответила я. Умно, да.

— Ты в курсе, что промокла?

Я моргнула.

— Что?

Он улыбнулся. Улыбка была немного кривая, на одну сторону, и от неё у него появились ямочки на щеках.

— Я говорю — ты мокрая. Как мышь. Или как курица. Не знаю, какое сравнение обиднее.

— Я… — слова куда-то делись. — Да. Дождь.

— Логично.

Маша рядом кашлянула. Я про неё почти забыла.

— Ника, — сказала она, — ты вроде умела разговаривать?

Парень перевёл взгляд на неё. Потом снова на меня.

— Ника, — повторил он, как будто пробовал имя на вкус. — Красиво.

У меня внутри что-то дёрнулось. Что-то маленькое, глупое, совершенно неуместное.

— Спасибо, — выдавила я. — Мама старалась.

Он рассмеялся. Не вежливо, не натянуто — по-настоящему. Запрокинул голову, и я увидела, как дождь стекает по его лицу, по шее, по ключицам в вырезе футболки.

— Мне нравится, — сказал он. — Ты смешная.

— Это не комплимент.

— Это комплимент. Смешные люди — лучшие.

Маша снова кашлянула. На этот раз громче.

— Может, представишься? — спросила она.

Парень посмотрел на неё так, будто только заметил.

— Кирилл. Но все зовут Кир.

— Маша. Я — здравый смысл в этой компании.

— Компании?

— Мы вдвоём.

— Уже втроём, — сказал он и снова посмотрел на меня.

Я не знала, что ответить. Стояла, как дура, мокрая, замёрзшая, с потёкшей тушью — и чувствовала, как что-то внутри меняется. Как будто кто-то переключил канал. Была обычная жизнь — стала... другая.

— Ты дрожишь, — сказал Кир.

— Холодно.

— Логично.

Он стянул с себя куртку одним движением. Кожаная, тяжёлая, ещё хранящая его тепло.

— Эй! — я отступила. — Ты чего?!

— Надень.

— Нет, ты же сам…

— Я не замерзаю, — он пожал плечами. — Странная особенность. Мама говорит, у меня волчья кровь.

— Это не…

Он накинул куртку мне на плечи. Не спрашивая. Не ожидая разрешения. Просто взял — и сделал.

Куртка пахла чем-то тёплым. Не одеколоном, не табаком. Чем-то… домашним. Уютным. Как будто кто-то обнял.

— Ты слишком красивая, чтобы мокнуть, — сказал он.

Я замерла.

— Это что, подкат?

— Это факт. — Он улыбнулся. — Подкат будет потом.

Маша рядом издала странный звук — не то смех, не то стон.

— Вы серьёзно? — спросила она. — Вот это вот всё? Прямо сейчас? Под дождём?

— А что? — Кир посмотрел на неё. — Дождь — это романтично.

— Дождь — это мокро.

— Романтично и мокро. Одно другому не мешает.

Я стояла в чужой куртке и не понимала, что происходит. Этот парень — Кир — смотрел на меня так, будто мы знакомы сто лет. Будто он знает что-то, чего не знаю я. Будто уже решил что-то важное, а мне осталось только согласиться.

Это должно было пугать. Раздражать. Казаться наглым.

Но почему-то не казалось.

— Вы куда шли? — спросил он.

— На автобус, — ответила Маша. — Но он уехал.

— Когда следующий?

— Десять минут.

— Тогда я подожду с вами.

Он сказал это так просто, будто это само собой разумелось. Будто мы не незнакомцы, которые встретились пять минут назад, а старые друзья.

— Зачем? — спросила я.

Кир посмотрел на меня.

— Потому что я хочу узнать, какой у тебя номер телефона.

— Ты мог бы просто спросить.

— Мог бы. Но это было бы слишком просто.

— А так?

— А так — интрига. Я буду стоять под дождём, мёрзнуть и страдать. Ты будешь чувствовать себя виноватой. К концу ожидания дашь мне номер из жалости.

— Это манипуляция.

— Это стратегия.

Маша фыркнула.

— Господи, — сказала она. — Вы оба невозможные.

Но я видела, как она смотрит на нас. Не раздражённо — любопытно. Как будто пытается понять, что происходит.

Я сама пыталась понять.

Мы простояли на остановке десять минут.

Кир рассказывал о себе. Что учится на четвёртом курсе, на журналистике. Что играет на гитаре в группе («Мы ужасные, но с душой»). Что живёт в общаге в соседнем корпусе. Что любит дождь, потому что под дождём все люди становятся честнее.

— Честнее? — переспросила я.

— Ну да. Когда тебе мокро и холодно, ты не притворяешься. Ты настоящая.

— А сейчас я какая?

Он посмотрел на меня. Долго, внимательно. Так, что я почувствовала жар, несмотря на холод.

— Настоящая, — сказал он. — Мокрая, замёрзшая, с потёкшей тушью. И красивая.

— Ты уже говорил, что я красивая.

— Повторю ещё.

Маша закатила глаза так сильно, что, казалось, они сейчас укатятся.

— Ладно, — сказала она. — Я пошла.

— Куда? — не поняла я.

— Автобус, — она указала на дорогу.

Я обернулась. Действительно — автобус подъезжал.

— Но ты же…

— Я сяду одна. А ты, — она посмотрела на Кира, — доведи её до дома. В целости.

— Маша!

— Что? Он отдал тебе куртку. Очевидно, что он будет тебя провожать. Я не собираюсь держать свечку.

— Но…

— Напиши мне потом.

Она чмокнула меня в щёку, бросила на Кира многозначительный взгляд («обидишь — убью») и побежала к автобусу.

Я осталась стоять. С чужой курткой на плечах. С чужим парнем рядом. С полным непониманием, что только что произошло.

— Твоя подруга, — сказал Кир, — она классная.

— Она меня бросила.

— Она дала нам шанс.

— Шанс?

Он повернулся ко мне. Дождь немного утих, превратился из стены в мелкую морось. Капли оседали на его волосах, как жемчужины.

— Шанс познакомиться, — сказал он. — По-настоящему. Без свидетелей.

— Мы уже познакомились.

— Мы обменялись именами. Это не то же самое.

— А что — то же самое?

Он шагнул ближе. Совсем близко. Так, что я почувствовала его тепло — даже сквозь мокрую одежду.

— Познакомиться — это когда ты знаешь, как человек смеётся. Какой кофе он пьёт. Что он делает, когда грустно. О чём мечтает. Чего боится.

— Это много информации для первой встречи.

— У нас будет вторая.

Я подняла бровь.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Почему?

Он улыбнулся. Той самой кривой улыбкой, с ямочками.

— Потому что ты до сих пор в моей куртке. И не отдала.

Я посмотрела вниз. Куртка. Точно.

— Я могу отдать.

— Не надо.

— Ты замёрзнешь.

— Я же сказал — волчья кровь.

— Это не научно.

— Зато романтично.

Я не выдержала и улыбнулась. Впервые за весь разговор — по-настоящему.

И увидела, как его лицо изменилось. Стало мягче. Теплее. Как будто моя улыбка была тем, чего он ждал.

— Вот, — сказал он. — Вот это я хотел увидеть.

— Что?

— Как ты улыбаешься.

У меня внутри что-то перевернулось. Что-то маленькое, хрупкое, непонятное.

Я не знала тогда, что это начало. Не знала, что этот парень с гитарой и кривой улыбкой станет моим миром. Не знала, что через полтора года я буду сидеть у его кровати в больнице и держать его холодную руку, умоляя проснуться.

Не знала, что любовь может быть такой — яркой, всепоглощающей, разрушительной.

Не знала, что потеряю его. Дважды.

Но в тот момент я просто стояла под дождём, в чужой куртке, и смотрела на человека, который смотрел на меня так, будто я — единственное, что имеет значение.

— Пошли, — сказал он.

— Куда?

— Отведу тебя домой.

— Я могу сама.

— Можешь. Но не будешь.

Он протянул руку. Я посмотрела на неё — длинные пальцы, мозоли от гитарных струн, тонкое серебряное кольцо на указательном пальце.

И взяла.

Его ладонь была тёплой. Сухой, несмотря на дождь. Большой — моя рука утонула в ней, как в варежке.

— Ника, — сказал он, и от того, как он произнёс моё имя, у меня по спине прошла волна мурашек.

— Что?

— Приятно познакомиться.

Мы пошли. Сквозь дождь, по мокрым улицам, мимо луж и прохожих. Он держал меня за руку и рассказывал что-то — про музыку, про универ, про свою группу, которая называлась «Второй дубль» («Потому что с первого раза у нас ничего не получается»).

Я слушала и не слушала. Его голос был как музыка — можно было не вникать в слова, просто наслаждаться звуком.

А ещё я думала: это странно. Это слишком быстро. Так не бывает.

Но его рука в моей была такой настоящей, такой правильной, что все мысли казались неважными.

Может, так и бывает. Может, любовь — это не про логику. Не про время. Не про «правильно» или «неправильно».

Может, любовь — это когда ты встречаешь человека и понимаешь: вот оно. Вот то, чего ты ждала.

Дождь закончился, когда мы дошли до моего общежития. Последние капли упали на асфальт, и небо треснуло — сквозь тучи пробилось солнце, оранжевое, закатное.

— Вот, — сказала я, указывая на здание. — Я живу здесь.

— Красивый дом.

— Это общежитие. Ему сто лет, и в душе нет горячей воды по понедельникам.

— Романтика.

— Издеваешься?

— Никогда.

Я остановилась у крыльца. Посмотрела на него. Он смотрел на меня — и в его глазах было что-то такое, от чего мне хотелось одновременно убежать и остаться.

— Куртка, — сказала я. — Я должна вернуть.

— Оставь.

— Нет, это твоя…

— Оставь, — повторил он. — Это повод встретиться.

— Ты и так хотел мой номер.

— Теперь у меня два повода. Ещё лучше.

Я не смогла сдержать улыбку.

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Уверенный.

Он качнул головой.

— Нет. Обычно я тихий и застенчивый.

— Ты?!

— Честно. Спроси кого угодно.

— Ты только что отдал мне куртку, позвал провожать и дважды назвал красивой. Это не «тихий и застенчивый».

— Это потому что ты.

— Что — я?

Он шагнул ближе. Так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице.

— С тобой хочется быть смелым, — сказал он тихо. — Не знаю почему. Просто… хочется.

У меня перехватило горло.

— Мы знакомы двадцать минут.

— Двадцать семь. Я считал.

— Это безумие.

— Наверное.

Он не отводил глаз. Не отступал. Просто стоял и смотрел — так, будто ждал чего-то. Разрешения? Отказа? Я не знала.

— Мне нужен твой номер, — сказал он наконец.

— Зачем?

— Чтобы написать тебе. Сегодня. И завтра. И послезавтра. И потом ещё. Пока ты не согласишься на свидание.

— Ты очень самоуверенный.

— Ты уже это говорила.

— Потому что это правда.

Он улыбнулся.

— Пожалуйста, — сказал он. И в этом «пожалуйста» было что-то такое, что сломало мою защиту.

Я достала телефон. Руки дрожали — не от холода, от чего-то другого.

Продиктовала номер.

Он набрал, позвонил. Мой телефон завибрировал.

— Теперь у тебя тоже есть мой, — сказал он. — На случай, если захочешь позвонить в три ночи и сказать, что я идиот.