Звон колоколов храма Гион звучит эхом бренности всего сущего. Цветы на деревьях сара возвещают своим увяданием, что процветание не вечно. Гордецы не пребудут долго, они — лишь сон в весеннюю ночь. Могучие воины тоже канут в небытие, они — точно пыль перед лицом ветра.

— «Хэйкэ-моногатари» («Повесть о доме Тайра»), XIII век.

Тэцу то Сакура — «Железо и Сакура»

Исторический роман. Эпоха Сэнгоку, 1560–1582

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВЕСНА

Глава 1. Тати

Одиннадцатый год Тэмбун. Провинция Овари. Пятый месяц.

1548 год. За двенадцать лет до битвы при Окэхадзама.

Масатака родился в час Тигра, в ту ночь, когда молния расколола старую криптомерию у ворот святилища Инари.

Так, по крайней мере, рассказывала мать, и Масатака не знал, правда ли это, потому что мать любила красивые истории больше, чем правдивые. Но дерево он видел сам — почерневший расщеплённый ствол, в трещину которого деревенские дети засовывали палочки и божьих коровок, — и потому не спорил.

Деревня Ёсида стояла в трёх ри к северу от Нагоя — это примерно двенадцать тё рисовых полей, зажатых между холмом и рекой. Ри — старая мера пути, около четырёх вёрст; тё — мера площади, чуть меньше гектара. Тридцать два дома, крытых соломойкаябуки — связанными снопами серебристой мискантовой травы, которую перестилали каждые пятнадцатьдвадцать лет всей деревней. Стена леса за ними, и тишина — такая тишина, которая бывает только в местах, которые история ещё не заметила.

Дом Исикава стоял у восточного края деревни, отличаясь от крестьянских дворов только одним: над входом, в нише, завёрнутый в промасленную ткань, лежал меч.

Не катана — катана появится позже, когда кузнецы провинции Мино наводнят рынки клинками для бесконечных войн. Это был тати — старый длинный меч с глубоким изгибом, который носили лезвием вниз, подвешенным к поясу, в отличие от катаны, которую засовывали за пояс лезвием вверх. Оплётка рукояти была стёрта до голой кожи ската, заменявшей дерево для лучшего хвата. Меч деда, и деда деда, и чьегото деда до них. Клинок был подписан — «Канэмицу», мастер из Бидзэн, — но Масатака узнал об этом много позже, когда научился читать. В детстве меч был просто тяжёлой, холодной, страшной вещью, которую отец снимал с полки два раза в год: на Новый год и в день осеннего равноденствия.

Ритуал был всегда одинаков. Отец расстилал на полу кусок чистой ткани. Разворачивал промасленную обёртку. Клал меч. Вынимал из ножен — медленно, левой рукой придерживая устье, правой за рукоять, и клинок выходил с тихим шелестящим звуком, который Масатака ни с чем не мог сравнить. Потом отец брал лист рисовой бумаги нугуигами, мягкой, почти невесомой, и стирал с клинка старое масло. Наносил новое — тёдзиабура, масло с ароматом гвоздики, приготовленное на основе очищенного растительного жира. Запах гвоздики потом стоял в доме до вечера, и мать морщилась, а Масатака вдыхал его и думал о вещах, для которых у него ещё не было слов.

— Это наша кость, — говорил отец, заворачивая меч обратно. — Без этого мы — земля. С этим мы — люди.

Масатака тогда не понимал, что отец имел в виду. Позже — понял.

Отец, Исикава Масахидэ, был невысокий, жилистый человек с выдубленным солнцем лицом и руками, которые одинаково привычно ложились и на рукоять меча, и на рукоять мотыги. Таких, как он, в Овари были тысячи. Дзидзамураи — «земельные самураи», полувоины, полукрестьяне. Достаточно знатные, чтобы иметь право носить два меча — дайсё, «большой и малый», длинный и короткий клинок вместе. Но достаточно бедные, чтобы самим месить босыми ногами глину рисового поля в пятом месяце, когда надо было высаживать рассаду.

Их надел составлял три тан — около трёх тысяч квадратных шагов, если мерить привычной мерой. Этого хватало, чтобы не голодать в хороший год. В плохой год — рис заканчивался к третьему месяцу, и тогда ели кашу из проса, варёный корень лотоса, а иногда и кору. Масатака помнил один такой год — ему было шесть — когда сестра Хотару, которой не исполнилось и двух, кричала от голода ночи напролёт, и мать ходила по деревне, выпрашивая у соседей горсть бобов, и возвращалась с пустыми руками, потому что у соседей тоже не было ничего.

Мать, ОФуми, происходила из семьи торговца тканями в Киёсу — замковом городе, резиденции клана Ода. «О» перед именем — вежливая приставка, которую добавляли к именам женщин. Она была грамотна, что для жены дзидзамурая из глухой деревни было почти неприлично. Она умела писать не только хираганой — округлым слоговым письмом для повседневных нужд — но и знала несколько десятков иероглифов, что позволяло ей читать простые письма и вести хозяйственные записи. Она никогда не переставала жалеть о переезде в деревню, хотя жаловалась тихо, как и подобало жене воина: дверьми не хлопала, голоса не повышала. Только иногда, перебирая рис для вечерней каши — высыпала зёрна из соломенного мешкатавара на деревянный поднос и выбирала камешки, по одному, пальцами, — замирала с горстью зёрен в ладони и смотрела в стену. И в такие минуты Масатака научился не задавать вопросов.

Сестру звали Хотару — «Светлячок». Отец назвал её так, потому что она родилась в шестом месяце, в сезон светлячков, когда рисовые поля мерцают сотнями крохотных огней. Хотару была младше Масатаки на четыре года и обладала той особенной тихой цепкостью, которая бывает у детей, рано научившихся не мешать взрослым. Она ходила за матерью тенью. Говорила мало. Слушала — всегда.

Утро начиналось до рассвета.

Масатака просыпался на футоне — тонком матрасе, набитом хлопковой ватой у тех, кто побогаче, и соломой у таких, как они. Футон расстилали на полу вечером и убирали утром — комната была одна, она же спальня, она же столовая, она же всё. Рядом сопела Хотару, свернувшись, как креветка, подтянув колени к подбородку. Изза перегородки — тонкой стенки из бамбуковых реек, оклеенных бумагой — слышалось дыхание родителей.

Первым, что он слышал после пробуждения, был звук какехи — бамбукового жёлоба для воды, устроенного во дворе. Вода из горного ручья текла по бамбуковой трубке, наполняла полый отрезок бамбука, закреплённый на оси, и когда он наполнялся — перевешивался, выливал воду и ударялся о камень. Тук. Пауза. Тук. Пауза. Этот звук был голосом дома. Масатака будет помнить его всю жизнь. На поле боя при Анэгаве, по пояс в красной от крови воде, он услышит стук бамбука — и на мгновение окажется дома, и это мгновение спасёт ему рассудок. Но до Анэгавы ещё далеко.

Он поднимался, складывал футон, убирал в стенной шкаф — осиирэ, нишу в стене с раздвижными дверцами. Шёл к колодцу. Умывался. Вода в четвёртомпятом месяце была ещё холодной, и он стискивал зубы, плеская её в лицо, и кожа горела, и это было хорошо — это значило, что он живой и день начался.

Завтрак. Каю — жидкая рисовая каша, сваренная в пропорции один к пяти: одна часть риса, пять частей воды. Масатака навсегда запомнит этот вкус — пресный, водянистый, чуть сладковатый. Иногда мать клала в кашу умэбоси — маленькие солёные сливы, сморщенные и красные, такие кислые, что от них сводило скулы. Иногда — кусочек дайкона, белой длинной редьки, натёртой и подсоленной. Мясо в деревне не ели. Не из принципа, хотя буддийский запрет на убийство живых существ — сэссё кинси — был удобным объяснением. Просто скотину берегли для работы в поле. Корову, тянущую плуг, никто в здравом уме резать не стал бы. Рыбу — когда везло, когда сосед приносил с реки связку айю — мелкой серебристой форели, которую жарили на углях, нанизав на бамбуковые палочки, и ели с солью, обсасывая каждую косточку.

Приправой ко всему служил мисо — густая паста из перебродивших соевых бобов, краснобурая, солёная до рези на губах. Мисо варился в каждом доме и был у каждой хозяйки свой: мать делала из ячменя, соседка — из одних бобов, а в замковом городе, говорили, готовили белый мисо, нежный и сладковатый, который здесь никто никогда не пробовал.

Масатака до пятнадцати лет не знал вкуса мирин — сладкого рисового вина, которое в Киото лили в еду без счёта. Не знал вкуса тофу — соевого творога, который делали в городах. Не знал вкуса моти — клейких рисовых лепёшек, которые ел только на Новый год, и то не каждый.

Он вырос на каше, соли и мисо. И когда через много лет, в замке Адзути, ему подадут красный лакированный поднос с семью переменами блюд — рис, суп, три вида рыбы, маринованные овощи, бульон из морских водорослей — он будет есть молча, аккуратно, не показывая ни удивления, ни удовольствия, потому что к тому времени уже научится главному искусству самурая: не показывать ничего.

После завтрака — тренировка.

Отец учил его не кэндзюцу — «искусству меча», как это называли в додзё, тренировочных залах замковых городов. Отец учил его выживать.

— Дуэль — это роскошь, — говорил Масахидэ, ставя двенадцатилетнего сына напротив себя с деревянным боккэном в руках. Боккэн — тренировочный меч из дуба или бука, по форме и весу повторяющий настоящий клинок. Хороший удар боккэном ломал кости. Плохой — оставлял синяки размером с кулак. — Дуэль — это когда у тебя есть время выбрать, как умереть. В бою такого времени нет. В бою ты или убил — или лёг. Бей первым. Бей в горло. Не думай о красоте.

Это было непохоже на школы, о которых рассказывали бродячие воины, иногда забредавшие в деревню. Те говорили о великих рю — боевых школах, передававших традицию от мастера к ученику: Катори Синторю, основанная двести лет назад, с её ката — заученными боевыми формами, отточенными поколениями мастеров до совершенства. Касимарю. Нэнрю. У каждой — свои секретные приёмы, свои свитки с наставлениями, свои ритуалы посвящения. Красиво. Далеко. Не для таких, как они.

Отец учил другому. Бить снизу в пах, потому что на большинстве дешёвых доспехов подол кусадзури — свисающие пластины, защищающие бёдра — был короток и плохо прикрывал промежность. Хватать противника за кувагата — рога на шлеме, если они есть — и тянуть вбок, выворачивая шею, потому что шейные позвонки хрупкие. Падать правильно, группируясь, потому что земля на рисовом поле мягкая от воды, но под водой камни, и если упасть плашмя — выбьешь из себя весь воздух и не встанешь вовремя, и тогда тебя добьют.

Ещё он учил его обращаться с яри — копьём. Длинным, в два с половинойтри человеческих роста, с прямым обоюдоострым наконечником. Яри было основным оружием пехотного боя, не катана, вопреки тому, что рассказывали сказители. Катана — для ближней схватки, когда строй уже сломан и всё перемешалось. А до этого — яри. Бей. Коли. Отбивай. Отходи. Снова бей.

— Красиво умирать не надо, — говорил отец. — Надо некрасиво жить.

Масатака запомнил. Потом, правда, обнаружил, что жизнь не всегда давала выбирать.

По вечерам, если не было работы в поле — а работа была почти всегда, кроме зимних месяцев — отец рассказывал.

Они сидели у ирори — открытого очага в центре комнаты, квадратной ямы в полу, заполненной песком и углями. Над ирори на цепи висел чайник с водой — дзидзайкаги, крюк с регулируемой высотой. Дым уходил вверх, в отверстие в крыше, но не весь — часть оставалась, и глаза слезились, и одежда пахла дымом всегда, у всех, это был запах жизни, запах дома.

Отец рассказывал о битве при Адзукидзаке, где он дрался в ополчении Оды Нобухидэ — отца нынешнего молодого господина Нобунаги. О том, как выглядит человек, которому нагината — длинный изогнутый клинок на древке, «косящий меч», оружие монаховвоинов и старой аристократии — рассекла бедро до кости. О том, как пахнет поле после боя. Сладковато. Тошнотворно. Железо и чтото ещё, чему нет названия. И этот запах не отстирывается от одежды неделями, даже если бить её о камни в реке.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил однажды Масатака.

Ему было одиннадцать. Он сидел у очага, обняв колени, и отблески углей плясали на его лице.

— Чтобы ты не мечтал о войне, — ответил отец. Помолчал. Подбросил щепку в огонь. — Мечтающие о войне умирают первыми. Они бегут вперёд. А бежать надо туда, куда нужно.

— А куда нужно?

Отец посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Туда, где ты ещё можешь быть полезен.

Масатака не был уверен, что понимает. Но кивнул, потому что отцу не кивать было нельзя.

А на холме, за деревней, стояло святилище.

Маленькое, как всё в их мире. Двое тории — ворот из двух столбов и двух перекладин, выкрашенных когдато киноварью, теперь облезших до серого дерева. За ними — дорожка из утоптанной земли, по бокам две каменных лисыкицунэ, покровительницы Инари, божества риса и плодородия. Лисы были старые, поросшие мхом, с отколотыми ушами. Одна держала в пасти ключ — символ рисового амбара. У другой из пасти когдато торчал свиток, но он давно выкрошился, и теперь лиса просто скалилась в пустоту.

За лисами — хайдэн, зал для молитвы: открытая площадка с навесом, где прихожане хлопали в ладоши, кланялись и бросали монету — если монета была — в деревянный ящик с решёткой. Дальше, за ним, — хондэн, «главный зал», крохотное закрытое строение, куда входил только священнослужитель. Внутри, на полке, стояло медное зеркало — синтай, «тело бога», священный предмет, в котором обитал дух ками. Зеркало было тёмным от времени и ничего не отражало.

Каннуси — жрец святилища — был старик по имени Фудзиварано Ясумаса. Высокий, сухой, с длинной седой бородой и голосом, который звучал так, будто шёл изпод земли. Он носил белое облачение — дзёэ — и высокую чёрную шапкуэбоси, которая делала его похожим на цаплю. Он знал наизусть все нориту — ритуальные синтоистские молитвы — и мог читать их часами, мерным распевным голосом, от которого Масатаку клонило в сон. Он был вдовцом. Его жена умерла три года назад, оставив ему дочь.

Масатака поднимался к святилищу после тренировок — грязный, в синяках от боккэна, с гудящими от усталости руками — и садился на каменную ступень у хайдэн. Отсюда была видна вся долина: рисовые поля, нарезанные ровными прямоугольниками, серебряная лента реки, и дальше — горы, синие, размытые дымкой, бесконечные. В ясный день на западе можно было различить крыши замка Киёсу, а точнее — блеск его сятихоко, золотой рыбыоберега на коньке крыши.

— Ты опять пришёл с кровью на руках, — сказала Юки.

Ей было одиннадцать. Тонкая, как бамбуковый побег, с вечно растрёпанными волосами — мать умерла, и некому было учить её собирать причёску правильно, подвязывая шнурком, как делали девочки в городе. Она стояла с метлой из связанных веток хахаки — подметать двор святилища каждое утро и каждый вечер было её обязанностью, частью ритуальной чистоты, которую синтоизм ставил выше любой молитвы. Чисто — значит, ками доволен. Грязно — значит, порча, кэгарэ, осквернение, беда.

Юки подметала двор с упорством, которое Масатака находил одновременно восхитительным и немного пугающим. Как будто от чистоты этих камней зависело чтото большее, чем просто порядок.

— Это не кровь, — сказал он, пряча руки за спину. — Это сок от ягод.

— Ягоды не растут на костяшках, — сказала Юки.

Она отложила метлу, присела рядом с ним на ступень и взяла его руку — просто, как берут вещь — и стала обтирать разбитые пальцы краем рукава своего косодэ. Косодэ — «малый рукав», повседневная одежда, в отличие от парадных одеяний с длинными, до земли, рукавами, которые носили аристократки в Киото. Ткань её косодэ была конопляной, выцветшей, многократно стиранной до мягкости тряпки. Не шёлковой. Шёлк в их мире был так же далёк, как луна.

— Больно? — спросила она.

— Нет, — соврал он.

Она подняла глаза. Тёмные, с рыжими крапинками у зрачков — он заметил это именно тогда, в тот вечер, в том свете. Солнце садилось, и всё было медным: её лицо, камни двора, облезлые тории, мшистые морды каменных лис. И она улыбнулась — не широко, не открыто, чутьчуть, одними уголками губ.

— Врёшь, — сказала она и продолжила вытирать кровь.

Масатака много лет спустя будет пытаться определить момент, когда он полюбил Юки.

Была ли это та самая минута? Или раньше — когда они вместе прятались от дождя под карнизом хондэн, и она рассказывала ему историю о боге Сусаноо, изгнанном с небес, который спустился в провинцию Идзумо и встретил старика со старухой, плакавших над дочерью, потому что восьмиглавый змей Яматано Ороти приходил каждый год и пожирал по одной из их дочерей, и это была последняя. И Сусаноо убил змея, напоив его восемью бочками сакэ — по одной на каждую голову — и нашёл в хвосте чудесный меч Кусанаги. Юки рассказывала, и её голос путался с шумом дождя, и Масатака слушал не столько историю, сколько голос.