«Разум может забыть всё: имя, прошлое, саму жизнь. ЦОД может стереть страх и привязанности. Но привычку смотреть туда, где скрыт выход, и потребность держать товарища за руку стереть невозможно».

— Из дневников Антона Карпова, главного архитектора проекта «Эфир»

Глава 1. Тело в корридоре

Шаги. Два ритма — тяжёлый и лёгкий. Тяжёлый впереди, лёгкий сзади. И между ними — шорох, глухой и мокрый, как мешок с песком, который волокут по бетону.

— Почему опять я должен тебе помогать?

Голос К2 звучал гулко, приглушённый фильтром противогаза. Шланг тянулся от маски за спину, к баллону с кислородом, и при каждом раздражённом выдохе клапан коротко шипел — будто к голосу К2 прилагалась ехидная пунктуация.

— Ну если не ты, то кто? — отозвался Чип сзади. — Ты у нас самый крепкий в команде. И к тому же я один не смогу дотащить своё тело до базы.

Они шли по коридору. Бетонные стены, серые, без единого шва — литые, будто весь коридор выдавили из одного куска камня. Под потолком тянулись трубы, ржавые на стыках, и через каждые десять метров подмигивала люминесцентная лампа: три рабочие, одна мёртвая, три рабочие, одна мёртвая. Мерцание ложилось на стены неровными волнами, и тени дёргались, как от далёких вспышек.

Пахло сухим металлом. Ещё — озоном, слабо, на грани ощущения. И чем-то, у чего нет названия: запах, который появляется, если долго не выходить наружу. Впрочем, наружу здесь выходить было некуда.

К2 шёл первым. Он держал тело за щиколотки, закинув их себе на плечи, и шагал широко, размеренно — привычным шагом человека, который тащит не в первый раз. Ноги тела в оранжевом целлофановом костюме болтались по обе стороны его шеи, как нелепый шарф.

Чип шёл сзади. Он держал тело под мышки и пятился, мелко перебирая ногами. Голова тела — лысая, бледная, с закрытыми глазами — покачивалась у него на груди. На противогазе Чипа, прямо поверх щитка для глаз, лепились наклейки от жвачек: красная, зелёная, ещё одна красная, синяя с оторванным уголком. Единственное яркое пятно во всём коридоре.

Тело принадлежало Чипу. Точнее — его предыдущему клону.

— Надо было думать головой и не умирать, — сказал К2. Каждое слово он впечатывал в воздух отдельно, как гвоздь. — Сколько раз тебе будет это повторять Командир. На инструктаже ты ничего не запоминаешь о правилах в посещаемой аномальной зоне.

— Это не так! — возразил Чип. — Я запоминаю. Но бывает, что меня что-то отвлекает, и...

— И ты труп.

— Ну... — Чип помолчал. — В принципе да.

Труп в их руках мотнулся на повороте. Коридор заворачивал плавно, без углов — стены перетекали одна в другую, и на мгновение казалось, что они идут внутри гигантской кишки. Лампа над поворотом не работала. Темнота длилась три шага — К2 считал шаги всегда, — а потом снова свет, мерцающий, холодный, безразличный.

— Который раз ты умер по счёту? — спросил К2. — Сотый?

— Нет, — ответил Чип, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на обиду. — Девяносто семь. Будь сотый, мы бы отметили юбилей в ресторане.

Он засмеялся. Смех у Чипа был странный — короткий, хриплый, но заразительный, даже через фильтр противогаза. Будто смеялся не человек, а его эхо.

— Ха-ха, — добавил он, на случай если К2 не понял, что это была шутка.

— Я больше туда не пойду, — сказал К2.

— Куда? В ресторан?

— Куда угодно. С тобой.

— Ты это каждый раз говоришь.

— И каждый раз оказываюсь прав.

Они дотащили тело до развилки. Направо — три двери, одна за другой, на каждой металлическая табличка. Налево — длинный коридор, уходящий вниз, к лаборатории клонов. Прямо — стена. Просто стена. Вчера там была дверь, позавчера — тоже стена, неделю назад — снова дверь, за которой находился уровень «Прачечная» (синий, правила: не класть в стиральную машину ничего красного, нарушение — машина поглощает нарушителя; Чип однажды положил туда красный носок, но это другая история).

К2 остановился. Осторожно опустил ноги тела на пол. Размял плечи. Шея хрустнула.

— Триста метров, — сказал он. — Триста метров я тащил твою тушу. Снова.

— Двести восемьдесят, — поправил Чип. — Я считал.

— Ты считал?

— Ну. Когда нечего делать, я считаю.

К2 посмотрел на него. За щитком противогаза не было видно выражения лица — у клонов, строго говоря, выражения лиц и не отличались друг от друга: одинаковые бледные физиономии, словно их рисовал один и тот же уставший художник, — но Чип почувствовал взгляд. С К2 это было просто: когда он злился, он дышал чуть чаще, и клапан его баллона начинал шипеть в определённом ритме, раздражённом, коротком — «пш, пш, пш». Когда он был спокоен — «пшшшш», длинно, ровно. Сейчас — «пш, пш, пш».

— Пойдём, — сказал К2. — Ещё триста метров.

— Двести восемьдесят.

— Пойдём.

Они подняли тело и пошли дальше, к лаборатории.

Коридоры базы были одинаковы, как дни. Бетон, трубы, лампы, двери. Кое-где на стенах — отметки: номера команд, стрелки, пометки карандашом. «К6 — разведка, цикл 41» — почерк мелкий, аккуратный. «Не открывать — серая» — почерк крупный, корявый, буквы продавлены в бетон, будто писали под давлением. Однажды Чип нашёл на стене рисунок — кто-то нацарапал цветок. Обычный цветок с пятью лепестками. Чип стоял перед ним минут десять, пока К2 не утащил его за шиворот.

За тридцать лет коридоры не менялись. Менялись двери: появлялись, исчезали, перемещались. За одной и той же дверью сегодня мог быть склад, а завтра — бесконечный лес из серой зоны. Но сами коридоры — бетон, трубы, лампы — оставались. Будто кто-то решил, что хотя бы это должно быть постоянным.

Тело оставляло за собой мокрый след. Костюм порвался на спине, и что-то — не кровь, у клонов она тёмная и густая, почти чёрная — сочилось наружу. К2 старался не смотреть. Чип, кажется, не замечал: он смотрел поверх тела, мимо К2, куда-то вперёд, в мерцание ламп. Или мимо ламп. Или мимо всего — туда, куда всегда смотрел Чип, в точку, которой не существовало.

Подземелье начиналось за дверью без таблички.

Все четверо стояли перед ней. Командир — впереди, чуть левее центра, вес на левую ногу, как всегда. Шланг противогаза уходил вниз, к поясу, к небольшому фильтрационному бачку — не баллон за спиной, как у остальных. Из-за этого шланг свисал, покачиваясь, и Чип за тридцать лет придумал для Командира двенадцать прозвищ, из которых прижилось одно: Слон. Потому что шланг был похож на хобот.

Командир прозвища игнорировал. Командир вообще многое игнорировал — не из равнодушия, а из экономии. Каждое слово, каждый жест были отмерены, как доза лекарства: ровно столько, сколько нужно, ни каплей больше.

— Подземелье, — сказал Командир. Голос ровный, без интонаций, как зачитывает инструкцию. — Уровень зелёный. Правила. Первое: один не может пройти. Проходить только вместе, держась за руки. Второе: идти только прямо. Третье: не отпускать руки. Нарушение любого правила — потеряешься в подземелье. Итог — смерть.

Он замолчал. Подождал. Потом повернул голову — на пятнадцать градусов вправо, к Чипу.

— Чип.

— Я слышал, — сказал Чип. — Руки. Прямо. Не отпускать. Слышал.

— Повтори ещё раз.

— Руки. Прямо. Не отпускать.

— Хорошо.

К2 встал справа. Молчун — слева. Командир — впереди. Чип — между К2 и Командиром. Построение стандартное: Командир ведёт, Чипа зажимают, чтобы никуда не делся. Тридцать лет работало. Почти всегда.

Молчун, как обычно, молчал. Он стоял чуть позади и чуть сбоку, и если бы кто-то мог видеть его глаза за щитком противогаза, то увидел бы, как они двигаются — медленно, внимательно, ощупывая пространство. Молчун смотрел на дверь. На стены рядом с дверью. На пол. На потолок. На тени. На всё, что можно увидеть, и на кое-что, что увидеть нельзя, но можно заметить по отсутствию.

Молчун замечал то, чего не замечали другие, — не потому что был лучше, а потому что молчал. Слова занимают место в голове. Молчание — освобождает.

Командир открыл дверь.

Темнота.

Не обычная темнота — не та, что бывает, когда выключают свет. Обычная темнота имеет глубину, текстуру: глаза привыкают, начинают различать оттенки серого. Эта — не имела ничего. Абсолют. Чернота, которая не просто отсутствие света, а присутствие чего-то другого. Чего-то, что заполняет пространство вместо света, плотно, как вода заполняет стакан.

Они вошли. Взялись за руки.

Рука Командира — сухая, прохладная, хватка крепкая, но не жёсткая. Деловая. Рука К2 — тёплая, большая, пальцы толстые, сжимают так, что у Чипа каждый раз немели костяшки. Чип стоял между ними и чувствовал обе руки, и это было единственное, что он чувствовал, потому что подземелье забирало всё остальное.

Звуки исчезли. Не стихли — исчезли. Будто кто-то вырезал из мира саму способность звучать. Ни эха, ни гула, ни дыхания — хотя дышали все четверо, и клапаны шипели, но шипение уходило в темноту и не возвращалось.

Пол под ногами пружинил. Чуть-чуть, еле заметно — как если бы бетон заменили чем-то упругим, живым. Каждый шаг — и пол проседал на миллиметр, два, а потом выталкивал обратно. Мягко. Почти нежно.

Они шли.

Прямо. Только прямо. Не сворачивая. Не останавливаясь.

Чип считал шаги. Двадцать два. Двадцать три. Двадцать четыре. Руки Командира и К2 — тёплая и прохладная, живое и деловое. Темнота. Пружинящий пол. Тишина такая густая, что Чип слышал собственную кровь — она пульсировала в ушах, тяжело, ритмично, и казалось, что это не его пульс, а пульс подземелья.

Тридцать один. Тридцать два.

Что-то коснулось его лица.

Не рука. Не ткань. Не воздух. Что-то, у чего не было ни температуры, ни формы, ни текстуры, — просто прикосновение. Как будто темнота сгустилась в одной точке и ткнула его в щёку через щиток противогаза.

Чип дёрнулся.

Пальцы разжались.

Рука К2 — исчезла. Рука Командира — исчезла. Чип стоял один, в абсолютной темноте, в абсолютной тишине, и пол под его ногами перестал пружинить. Стал твёрдым. Холодным. Мёртвым.

— К2! — крикнул Чип.

Голос не вернулся. Ушёл в темноту и не вернулся. Даже не эхо — ничего. Будто он кричал в вату.

— Командир!

Ничего.

Чип стоял. Дышал. «Пш, пш, пш» — быстро, нервно. Он знал правила. Он помнил: отпустишь руки — потеряешься. Потеряешься — смерть. Он помнил. Он помнил это девяносто семь жизней подряд, и каждый раз это не помогало.

Шаги. Впереди. Чёткие, уверенные, знакомые.

Из темноты проступил силуэт. Противогаз, оранжевый костюм, баллон за спиной, шланг — нет. Шланг вниз, к поясу. Фильтрационный бачок. Хобот слона.

— Командир? — Чип шагнул вперёд.

— Вы снова разорвали цепь, — сказал голос. Голос Командира — ровный, без интонаций. Точная копия. — Идите за мной, нам в ту сторону.

Чип уже почти шагнул — нога уже оторвалась от пола, тело уже качнулось вперёд, — когда он увидел.

Шланг.

Шланг противогаза уходил от маски за спину. К баллону. Как у всех. Как у К2, как у Молчуна, как у любого бойца на базе.

Не к поясу. Не к бачку. Не хобот слона.

Чип остановился. Нога зависла в воздухе.

— Подожди, — сказал он медленно. — У Командира шланг идёт на пояс. К бачку. Я его за это Слоном называю.

Тишина.

— А у тебя, — Чип опустил ногу обратно и отступил на шаг, — у тебя баллон. За спиной. Как у всех.

Тишина.

— Ты не Командир.

Существо перед ним молчало ровно одну секунду. Потом — будто кто-то щёлкнул выключателем — силуэт в оранжевом костюме перестал быть человеком. Он не изменил форму. Не вырос, не растёкся, не выпустил щупальца. Он просто перестал притворяться. И того, что было за притворством, Чип не успел разглядеть, потому что оно прыгнуло.

Удар. Чипа швырнуло назад, спина впечаталась в пол, — и в ту же секунду раздался звук, которого в подземелье быть не могло: выстрел. Сухой, короткий, громкий — и тут же поглощённый темнотой.

Существо разлетелось на куски. Буквально — на куски. Не кровь, не плоть — что-то сухое, ломкое, как высохшая глина. Куски ударились о пол, рассыпались в пыль и исчезли.

Чип лежал на спине и моргал в темноту.

Над ним стоял Командир. Настоящий. Шланг — к поясу, бачок на поясе, хобот слона. Пистолет в правой руке, ствол дымился.

Рядом — К2 и Молчун. К2 тяжело дышал. Молчун — молчал.

Командир убрал пистолет. Посмотрел на Чипа сверху вниз.

— Встань, — сказал он.

Чип встал. Ноги тряслись. Немного.

— Ты заметил шланг, — сказал Командир. Не вопрос — утверждение.

— Ну... да, — сказал Чип. — Я же тебя каждый день вижу. Трудно не заметить.

Командир кивнул. Один раз, коротко.

— Но ты отпустил руки.

— ...Да.

— Потому что что-то тебя отвлекло.

— Ну... Что-то потрогало моё лицо. Или мне показалось. Наверное, показалось. Может быть. Скорее всего.

Командир смотрел на него. Молчал. Дыхание — ровное, «пшшшш», длинное, спокойное. Даже после выстрела, даже после копии, даже после того, как мир снова попытался их убить — ровное.

— Хорошо, — сказал Командир. — Теперь главное. Вы не забыли правило Центра насчёт подземелья?

Чип замер. К2 замер. Молчун, который и так не двигался, стал неподвижнее камня.

Правило Центра. Не правило подземелья — правило Центра. Высшее. Безусловное. Вбитое в каждого ещё до первого задания:

Если в аномалии появляется копия кого-то из команды, вся команда ликвидируется.

Без исключений. Без обсуждений. Копия — значит, аномалия проникла в тебя. Значит, ты мог быть заражён. Значит, ты можешь принести это на базу. Значит — все. Сразу. Здесь и сейчас.

Командир поднял пистолет.

Направил на Чипа.

Чип посмотрел на ствол. Потом — на Командира. Потом — снова на ствол.

— Эх, — сказал он. — Опять будет голова болеть.

Командир замер. На одну секунду, не больше. Что-то — не слово, не жест, что-то невидимое и необъяснимое — промелькнуло в нём. В том, как его палец лежал на спусковом крючке. В том, как дыхание — ровное, всегда ровное — на мгновение прервалось.

Потом он выстрелил.

Чип упал.

Второй выстрел — К2.

Третий — Молчун, который умер так же тихо, как жил.

Командир остался один. В абсолютной темноте подземелья, с тремя телами у ног. Он постоял секунду. Опустил пистолет. Приставил к виску.

— Прости, — сказал он.

Не Чипу. Не К2. Не Молчуну. Просто — сказал.

Четвёртый выстрел.

Белый свет. Резкий, хирургический, бьющий по глазам даже сквозь закрытые веки. Запах — озон и что-то сладковатое, химическое, как лекарство, которое пытается пахнуть приятно и не справляется.

Чип открыл глаза первым.

Потолок. Белый, гладкий, без швов. Лампа — яркая, круглая, прямо над лицом. Он лежал на металлическом столе, голый, и стол был холодным, и это было первое, что он почувствовал в новом теле: холод. Потом — вес. Потом — воздух в лёгких: первый вдох, непроизвольный, глубокий, как у новорождённого.

Он потянулся. Пошевелил пальцами — на руках, на ногах. Всё работало. Новое тело, свежее, чистое, без единого шрама, без единой царапины. Кожа бледная, гладкая, безволосая. Голова — лысая. Лицо — он знал, не глядя — то же, что у всех: скуластое, невыразительное, с тонкими губами и серыми глазами. Лицо клона. Стандартная модель. Одно на всех.

Чип сел. Огляделся.

Лаборатория клонов. Четыре стола в ряд, между ними — приборы, мониторы, провода. Стены — белые, стерильные, но кое-где — потёртости, следы лет, жёлтые пятна на потолке. Тридцать лет не обновлялся ремонт, и лаборатория, при всей своей стерильности, выглядела уставшей. Как врач в конце долгой смены.

Лаборанты суетились вокруг. Двое — тоже клоны, тоже лысые и бледные, но в белых халатах вместо оранжевых костюмов. Движения — быстрые, точные, нервные. Один проверял показатели на мониторе, другой подкатывал тележку с одеждой и снаряжением.

— С возвращением, — сказал первый лаборант, не поднимая глаз от монитора. — Показатели в норме. Память загружена. Последняя фиксация — подземелье, зелёный уровень, летальный исход, огнестрельное. Всё верно?

— Всё верно, — сказал Чип. Он спрыгнул со стола, ноги коснулись пола — тёплый линолеум, чуть липкий, — и тело качнулось, подстраиваясь. Новые мышцы, новые суставы, но память старая: мозг помнил, как ходить, как стоять, как дышать. Мозг помнил девяносто восемь жизней. Тело — только эту, первую свою, которая началась тридцать секунд назад.

Странное ощущение — каждый раз. Помнить больше, чем прожил. Знать, что эти руки никогда не держали пистолет, но помнить отдачу. Знать, что эти глаза никогда не видели подземелья, но помнить темноту.

На соседнем столе зашевелился К2. Открыл глаза. Сел резко, рывком — К2 всегда просыпался так, будто его выдёргивали из глубины. Первое, что он сделал — сжал кулаки. Проверил. Работают. Разжал.

— Чип, — сказал он.

— Да?

— Я тебя ненавижу.

— Я тоже рад тебя видеть.

Молчун сел третьим. Тихо, медленно, без рывков. Опустил ноги на пол. Положил руки на колени. Посмотрел на свои ладони. Новые, чистые, с тонкими бледными пальцами. Повернул их тыльной стороной. Снова ладонями вверх. Сжал. Разжал.

Задержал взгляд на руках чуть дольше, чем нужно. На секунду — не больше — что-то проскользнуло по его лицу: тень, движение мышц, которое у нормальных людей называлось бы «выражением». У клонов выражений не было. Были — микродвижения. Тени теней. Молчун посмотрел на свои руки так, будто ожидал увидеть другие руки. Чьи-то. Не эти.

Потом он отвернулся и забыл, зачем смотрел.

Командир поднялся последним. Открыл глаза. Не сел — сначала повернул голову. Вправо. Посчитал: один, два, три. Три тела. Все на месте. Все живы. Все — новые.

Тогда сел. Тогда встал.

— Опять второй отряд, — пробормотал лаборант, делая пометку в журнале. — Третий раз за цикл.

— Если бы не он, — К2 мотнул головой в сторону Чипа, — был бы первый.

— Эй! — Чип поднял руки. — Я заметил, что копия — это не Командир. Я, между прочим, спас нас всех.

— Ты спас нас всех, — медленно повторил К2, — после того как убил нас всех. Потому что отпустил руки. Потому что тебя что-то «потрогало за лицо».

— Потрогало! — Чип ткнул пальцем в К2. — Реально потрогало. Или показалось. Но ощущение было вполне реальным.

— Чип, — сказал Командир.

Чип замолчал. Когда Командир произносил его имя определённым образом — без нажима, без злости, просто имя, просто факт — Чип замолкал. Не потому что боялся. Потому что знал: дальше будет что-то, что стоит послушать.

Но Командир ничего не сказал. Просто смотрел. Потом кивнул лаборанту, принял свой костюм, начал одеваться.

Чип, К2 и Молчун переглянулись — насколько можно «переглянуться» одинаковыми лицами. У них был свой способ: наклон головы на пятнадцать градусов вправо — «ты видишь то же, что я?». К2 наклонил. Молчун — еле заметно. Чип — слишком сильно, как всегда, градусов на тридцать, но его поняли.

Командир сегодня был другим. На одну секунду, на одно слово — но другим. «Прости» — сказал он перед выстрелом. Не «соблюдай правила». Не «опять ты». «Прости». Они все это слышали — каждый в момент своей смерти, последним, что слышали перед темнотой.

Но сейчас, в лаборатории, в новых телах — они уже не были уверены. Может, послышалось. Может, подземелье искажает звуки. Может, ЦОД, загружая память, что-то скорректировал, подчистил, довёл до нормы.

Наверное, послышалось.

Они оделись. Оранжевые костюмы, противогазы, баллоны (К2, Молчун, Чип), бачок на пояс (Командир). Чип достал из кармана прежнего костюма — лаборант сохранил — наклейки и налепил на новый противогаз. Красную, зелёную, ещё одну красную, синюю с оторванным уголком. Лаборант смотрел на это с выражением лица, которое у клона означало «зачем?». Чип это выражение игнорировал.

— Готовы, — сказал Командир. Не спрашивая. Констатируя.

Они вышли из лаборатории. В коридор. Бетон, трубы, лампы. Три рабочие, одна мёртвая.

Чип шёл последним. На секунду — не больше — он обернулся. Посмотрел назад, в белый свет лаборатории. На столы, где минуту назад лежали их новые тела. На лаборантов, которые уже убирали, готовились к следующей смерти, к следующему пробуждению.