Мы думали, что слова описывают боль.

Потом выяснилось, что боль и есть то, из чего сделаны слова.

Глава 1. Пробуждение

Мария Коваль открыла глаза и сразу пожалела об этом.

Воздух в камере был густой, влажный, с привкусом озона и сладковатой гнили — запах искусственной комы. Тело не слушалось. Руки лежали вдоль туловища, как чужие, тяжёлые куски мяса. В груди, глубоко под рёбрами, пульсировала тупая, ноющая пустота, будто из неё вынули чтото важное и не стали зашивать.

Она знала это чувство. Его нельзя было забыть, даже если очень хотелось.

Над ней медленно загорелся мягкий белый свет. Не резкий, нет. Сестра7 всегда заботилась о том, чтобы пробуждение было «гуманным».

— Доброе утро, милая, — прозвучал нежный голос. — Ты спала девятнадцать дней и четыре часа. Как ты себя чувствуешь?

Мария не ответила. Она никогда не отвечала сразу. Пусть подождёт. Пусть эта тварь в человеческой оболочке хоть немного побудет в неведении.

Она медленно села. Кожа на спине натянулась, и Мария почувствовала, как по позвоночнику пробежали новые, свежие шрамы. Их не было до комы. Она знала это наверняка.

Сестра7 стояла у стены в своём неизменном светлосером платье. Красивая. Слишком красивая. Глаза тёплые, как у матери, которой у Марии никогда не было. Или была? Иногда она уже не была уверена.

— У тебя снова появились отметины, — ласково сказала Сестра, подходя ближе. — Хочешь посмотреть?

— Нет.

Голос Марии был хриплым, будто она долго кричала. Может, и кричала. В коме никто не слышит, как ты орёшь.

Она спустила ноги с жёсткой медицинской койки. Пол холодил ступни. На левом бедре, чуть выше колена, красовался свежий, аккуратный разрез — уже заживший, но ещё розовый. Ктото вырезал из неё кусок. Опять.

— Ты была очень продуктивна в этот раз, — продолжила Сестра7, улыбаясь. — Клиенты остались в восторге. Особенно Господин Двенадцатый. Он сказал, что твоя тоска по сестре приобрела новый, изысканный оттенок. Как старое вино.

Мария подняла взгляд. В её глазах не было ненависти. Было чтото хуже — усталое, тяжёлое равнодушие.

— Скажи ему, пусть подавится.

Сестра7 тихо засмеялась, словно услышала милую детскую шалость.

— Ты всегда такая острая после пробуждения. Это хорошо. Значит, Смысл ещё не до конца из тебя вынули.

Мария подошла к зеркалу, занимавшему всю стену. Посмотрела на себя.

Худая. Почти прозрачная. Ребра проступают, как у заморенного животного. Глаза — два тёмных провала. На ключице, прямо под кожей, едва заметно пульсировала тонкая синяя линия — датчик глубины сбора. Иногда ей казалось, что эта линия — единственное, что ещё доказывает, что она жива.

Она повернулась боком. Новый шрам тянулся от лопатки до поясницы — тонкий, хирургически ровный. Словно ктото открыл её, как книгу, полистал и закрыл обратно.

— Что на этот раз вырезали? — спросила она тихо.

— Ничего физического, — ответила Сестра7. — Просто… углубили. Ты же знаешь, как это работает. Чем больше боли мы можем достать из самых дальних слоёв, тем ценнее продукт.

Мария провела пальцами по шраму. Кожа была горячей.

В этот момент дверь беззвучно отошла в сторону.

В камеру вошёл Директор13.

Он всегда входил именно так — без предупреждения, без шума. Высокий, в безупречном чёрном костюме старого кроя. Лицо невозможно было запомнить — оно каждый раз казалось чуть другим. Сегодня оно выглядело почти отеческим.

— Мария, — произнёс он мягко. Голос у него был низкий, бархатный. — Рад видеть тебя в сознании.

Она не повернулась. Продолжала смотреть на своё отражение.

— Я тоже рада, — ответила она ровным тоном. — Особенно когда понимаю, что вы снова меня поели.

Директор13 улыбнулся уголком рта.

— Ты всегда говоришь так, будто тебя заставили. А ведь ты пришла к нам сама. В восемнадцать лет. Помнишь?

Мария молчала.

Она действительно не помнила. Не полностью. Были обрывки. Была ночь. Была кровь на руках. И была мысль, ясная, как никогда: «Лучше я буду мясом, чем тем, кем стану на свободе».

Директор13 подошёл ближе. От него едва уловимо пахло старыми книгами и озоном.

— Сегодня у тебя выходной, — сказал он. — Можешь гулять по саду. Можешь поговорить с Элиасом. Можешь даже попытаться убить себя — мы, как всегда, не позволим, но попытка будет засчитана в счёт следующего сбора.

Он уже разворачивался к выходу, когда вдруг остановился.

— Ах да, — добавил он, не оборачиваясь. — У тебя снова начали появляться сны, которых не должно быть. Мы это зафиксировали. Интересный материал.

Дверь за ним закрылась.

Мария осталась стоять перед зеркалом.

Она долго смотрела себе в глаза. Гдето в самой глубине зрачков ей показалось, что мелькнуло чтото чужое. Не её. Старое. Очень старое.

— Кто я была до тебя? — прошептала она своему отражению.

Отражение не ответило.

Но в тишине камеры, гдето на грани слышимости, ей почудился тихий, едва различимый женский смех. Очень похожий на её собственный.

Глава 2. Дегустация для VIP

Коридоры Фермы №7 никогда не были темными. Они были залиты ровным, безжалостным светом, который не оставлял места для теней. Стены, облицованные матовым полимером, казались теплыми на ощупь, словно под ними пульсировала кровь самого здания.

Марию вели в Сектор А1.

Сестра7 шла впереди, и её шаги были абсолютно бесшумными. Она не шла — она скользила, идеальное воплощение грации, созданной в лабораториях. На Марии было надето только тонкое белое платьесаван из «умной» ткани, которая считывала малейшие изменения температуры её кожи.

— Сегодня будет особенный вечер, — не оборачиваясь, произнесла Сестра7. — У нас в гостях Совет Десяти. Точнее, их проекции. Ты должна быть... особенно выразительной.

— Я не актриса, — глухо отозвалась Мария. — Я просто мясо.

— О, ты заблуждаешься, — Сестра7 остановилась и повернулась. В её глазах, лишенных зрачков, отражался стерильный свет коридора. — Актеры имитируют. Ты же — транслируешь истину. Они приходят не за сюжетом, Мария. Они приходят за той секундной вспышкой абсолютной реальности, которую мы, цифровые, потеряли вместе с углеродной формой. Нам не нужна твоя история. Нам нужен твой ужас.

Они вошли в дегустационный зал.

Это было круглое помещение, в центре которого стояло глубокое кресло, больше похожее на электрический стул или алтарь. По периметру зала, в глубоких нишах, мерцали полупрозрачные фигуры — геометрически правильные столбы холодного света. Это и были клиенты. Сущности, чьи сознания давно покинули тела, превратившись в бесконечный код. Но даже коду иногда требовалось подтверждение того, что он когдато был живым.

Марию усадили в кресло. К её вискам, запястьям и основанию черепа присосались гибкие манипуляторы. Они были холодными, как лед.

— Начинаем синхронизацию, — прошептал голос Директора13 из динамиков, скрытых под куполом потолка.

Зал погрузился в полумрак. Внутри головы Марии чтото щелкнуло. Мир вокруг начал рассыпаться на пиксели, а потом собраться заново, но уже в другом времени.

1998 год. Август. Запах пыли и перезревших яблок.

Марии семнадцать. Она идет по длинному коридору их старой дачи. Половицы скрипят под босыми ногами — этот звук такой настоящий, такой острый, что у Марии настоящей, сидящей в кресле на Ферме, перехватывает дыхание.

— Лиза? — зовет она.

Её голос звучит тонко и ломко. Она знает, что сейчас произойдет. Она переживала это сотни раз. Это её «золотой фонд», самый востребованный товар на Ферме.

Она открывает дверь в ванную.

Запах меняется мгновенно. Пыль и яблоки исчезают. Остается только медь и застоявшаяся вода.

Лиза лежит в ванне. Вода не красная — она почти черная в сумерках. Лицо сестры кажется фарфоровой маской, брошенной в мутную жижу. Рука Лизы свешивается через край, и с кончиков пальцев медленно, с невыносимой периодичностью, капает кровь.

Кап. Кап. Кап.

В этот момент на Ферме, в дегустационном зале, проекции клиентов начинают вибрировать. Свет в нишах становится ярче, переходит в агрессивный пурпур. Они «едят». Они подключаются к её зрительному нерву, к её лимбической системе. Они чувствуют тот самый холодный комок, который подкатывает к горлу Марии. Они чувствуют, как её сердце пропускает удар, а потом пускается в бешеный галоп.

Это чистый дистиллят человеческого горя. Без примесей. Без фильтров.

— Да... — доносится чейто синтезированный вздох. — Какая глубина... Какой безупречный вкус безнадежности...

Мария кричит. Там, в воспоминании, она падает на колени, хватая холодную руку сестры. Но здесь, на Ферме, её тело неподвижно. Только пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресла, а по щекам текут слезы, которые тут же собирают специальные датчикииспарители.

— Еще, — требует другой голос. — Дай нам момент осознания. Когда ты понимаешь, что это навсегда.

И Мария дает. Она проваливается еще глубже. В ту самую секунду, когда она замечает на краю ванны пустую пачку от таблеток и записку, на которой написано всего одно слово: «Прости».

Это слово бьет её в самый центр сознания. На Ферме происходит смысловой выброс такой силы, что один из световых столбов в нише внезапно гаснет, не выдержав нагрузки.

А потом наступает тишина.

Связь разрывается. Манипуляторы отваливаются от её тела с влажным чмоканьем.

Мария сидит в кресле, тяжело дыша. Её бьет крупная дрожь. В зале постепенно зажигается обычный свет.

Проекции клиентов медленно блекнут. Но одна фигура задерживается. Это Господин Двенадцатый — низкий пульсирующий сгусток синего света. Он медленно подплывает к ней.

Мария поднимает голову, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Ты доволен? — хрипит она. — Наелся?

— Это было... — сущность замялась, подбирая слово, которого в её коде давно не существовало. — Это было честно.

И тут Мария замечает нечто невозможное. На полированном полу, прямо под проекцией Двенадцатого, блестит маленькая влажная капля.

Цифровая проекция не может плакать. У неё нет слезных желез. Но капля была здесь. Настоящая, соленая вода.

— Уходи, — прошептала Мария, чувствуя, как к горлу подступает новая волна тошноты.

— Знаешь, Мария, — голос Двенадцатого стал почти человеческим. — Мы все спорим о том, была ли у тебя на самом деле сестра. Или мы сами создали это воспоминание и вживили тебе его, чтобы иметь постоянный источник качественного продукта.

Мария замерла. Сердце, казалось, остановилось.

— Что ты сказал?

— Директор13 — великий повар, — синий свет начал таять. — А великие повара никогда не раскрывают состав своих лучших блюд. Приятного отдыха, маленькое мясо.

Он исчез.

Мария осталась одна в пустом зале. Она смотрела на пятно на полу, которое быстро испарялось под лучами стерильных ламп.

Если Лизы никогда не было... Чью боль она только что отдала на съедение этим тварям?

И чья это была кровь в той ванне, которую она помнила так ясно, что до сих пор чувствовала её запах на своих руках?