«Самый опасный человек — не тот, кто знает, как устроен мир. А тот, кто знает, как работают люди.»

— Доминик Шварц, инспектор Карантинной службы

Глава 1. «Алиса, включи свет»

Первая мысль была — похмелье.

Такое бывало раза два в жизни, и оба раза Илья клялся, что больше никогда. Тело ломило, во рту стоял привкус чего-то кислого, а в голове пульсировала тупая боль, словно кто-то методично бил молотком по виску изнутри.

— Алиса, включи свет, — пробормотал он, не открывая глаз.

Тишина. Ни мягкого «бам», ни голубоватого свечения умной колонки.

— Алиса!

Ничего. Илья поморщился и потянулся рукой к тумбочке — нащупать телефон, посмотреть время, проверить, не проспал ли стендап. Рука нашарила что-то деревянное, шершавое, занозистое. Это была не тумбочка ИКЕА с закруглёнными краями. Это был грубо сколоченный табурет, на котором стояла глиняная кружка с чем-то, что пахло прокисшим пивом.

Илья открыл глаза.

Потолок был низкий, тёмный, из неструганых досок. Между досками виднелась солома. Окно — одно, маленькое, без стекла, затянутое бычьим пузырём, сквозь который сочился мутный утренний свет. Стены — камень, покрытый чем-то, что могло быть штукатуркой, а могло быть плесенью. Кровать — деревянная рама, набитая сеном, которое кололо сквозь тонкую дерюгу.

Илья сел. Посмотрел на свои руки. Руки были не его. Меньше. Тоньше. Мозолистые, с обломанными ногтями, с въевшейся в кожу чёрной грязью, которую не отмоешь никаким мылом. Он провёл ладонью по лицу — ни щетины. Гладкая кожа, какая бывает в шестнадцать лет. Он потянулся к карману — рефлекс, вбитый годами, достать телефон, проверить уведомления, — но вместо кармана джинсов пальцы нашли грубую холщовую ткань. Штаны на завязках. Без карманов.

— Нет, — сказал Илья вслух.

Голос тоже был не его. Выше. Тоньше. Ломающийся.

— Нет, нет, нет.

Он встал. Босые ноги коснулись ледяного каменного пола. Комната — клетушка три на четыре шага. Табурет. Кружка. Ведро в углу, назначение которого Илья понял не сразу, а когда понял — судорожно сглотнул. На стене — вбитый гвоздь, на гвозде — что-то вроде фартука из толстой кожи. Пахло так, словно в этой комнате умерло и не было похоронено небольшое стадо.

Под подушкой — мятый лист желтоватой бумаги. Илья вытащил его, развернул, поднёс к окну.

Текст был напечатан — не на принтере, а на чём-то вроде примитивного печатного станка, буквы прыгали и плясали. Но шрифт был крупный, читабельный, и каждое слово вбивало в Илью очередной гвоздь паники:

> УКАЗ КАНЦЛЕРА ОБЪЕДИНЁННЫХ ЗЕМЕЛЬ

>

> ОБЯЗАТЕЛЬНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР ДЛЯ КАЖДОГО ПОДДАННОГО

>

> КАК РАСПОЗНАТЬ ДЕМОНА ЗНАНИЙ

>

> Демон Знаний (также: пришелец, гость, подменыш) — опасное существо, принимающее облик обычного человека. Его цель — отравить наш мир запретными знаниями и разрушить установленный порядок.

>

> 12 признаков Демона Знаний:

>

> 1. Странная, неуместная речь. Использование слов, не существующих ни в одном известном наречии.

>

> 2. Незнание базовых обычаев: приветствий, праздников, календаря.

>

> 3. Упоминание ложных божеств (так называемых «брендов»).

>

> 4. Удивление обыденным вещам: огню, лошадям, ручному труду.

>

> 5. Неумение обращаться с простейшими инструментами.

>

> 6. Попытки «улучшить» работающие механизмы без просьбы.

>

> 7. Фантомные жесты: прикосновения к несуществующим предметам на теле или в карманах.

>

> 8. Избыточная чистоплотность или брезгливость.

>

> 9. Неспособность разжечь огонь, оседлать лошадь, заколоть курицу.

>

> 10. Снисходительное отношение к технологиям Ордена Механиков.

>

> 11. Знание фактов, которые не мог знать простой человек.

>

> 12. Необъяснимая тоска и растерянность в первые дни появления.

>

> НАГРАДА ЗА ПОДТВЕРЖДЁННОГО ДЕМОНА ЗНАНИЙ: 1500 ТАЛЕРОВ

>

> Доносите в ближайшее отделение Карантинной службы.

Илья дочитал и медленно опустил лист. Руки тряслись.

Двенадцать из двенадцати. Полное совпадение.

Стук в дверь — громкий, грубый, нетерпеливый.

— Эй! Ты там сдох, что ли?!

Голос был хриплый, как наждак по железу. Дверь затряслась.

— Встал и пошёл работать, дармоед! Кожи сами себя не вымездрят!

Илья спрятал памфлет обратно под подушку, натянул кожаный фартук поверх рубахи (рубаха была из чего-то, что кололо хуже сена) и открыл дверь.

На пороге стоял старик. Широкий, как шкаф, с красным обветренным лицом, бородой цвета грязного снега и маленькими, утонувшими в морщинах глазами. Он был одет в такой же кожаный фартук, только промасленный до черноты, и от него пахло так, словно он ночевал в выгребной яме. Левое ухо старика было заткнуто комком шерсти — то ли от холода, то ли потому что плохо слышал.

— Гаврил? — осторожно сказал Илья, надеясь, что имя хозяина, которое он видел на вывеске мастерской из окна, было именно его.

— Нет, Канцлер Объединённых Земель! — рявкнул старик. — Конечно, Гаврил! Ты что, мозги пропил? Шевелись!

Гаврил развернулся и потопал по узкому коридору. Илья пошёл за ним, стараясь не дышать.

Мастерская располагалась на первом этаже — длинное, низкое помещение с каменным полом, заваленное инструментами, которых Илья не знал, кожами, которых Илья боялся, и чанами с жидкостями, от запаха которых у Ильи слезились глаза.

Гаврил сунул ему в руки скребок — тяжёлый, с изогнутым лезвием — и ткнул пальцем в растянутую на раме шкуру.

— Мездри. И не вздумай опять с мясной стороны скрести, как в прошлый раз.

Илья посмотрел на шкуру. На скребок. На шкуру.

Он понятия не имел, где у шкуры мясная сторона.

Он начал скрести наугад. Через тридцать секунд Гаврил заорал так, что задрожали стены:

— ДА НЕ ОТТУДА! ТЫ ЧТО, ПЕРВЫЙ ДЕНЬ НА СВЕТЕ?!

Технически — да. Именно первый.

К полудню Илья испортил две шкуры, порезал палец, опрокинул чан с зольным щёлоком (едкая жидкость разъела ему сапоги, которых у него и так была одна пара), и чуть не отравился, понюхав содержимое второго чана, который оказался мочевым раствором для дубления.

Гаврил орал непрерывно, но, к счастью, левым ухом почти ничего не слышал. Это значило, что если стоять от него слева и бормотать тихо, старик не разберёт слов. Илья использовал это трижды за утро — когда случайно сказал «блин» (такого ругательства здесь не знали), когда спросил «а где тут туалет?» (слово «туалет» вызвало бы вопросы, если бы Гаврил расслышал), и когда рефлекторно потянулся к карману за телефоном и пробормотал «чёрт, опять забыл зарядить».

После обеда — если месиво из разваренной репы и куска жилистого мяса можно было назвать обедом — Гаврил отправил его за водой. Илья впервые вышел на улицу один.

Нов-Велес открылся перед ним, как декорация к фильму, который никто не захотел бы смотреть.

Узкие улочки, мощённые неровным камнем. Деревянные дома в два-три этажа, с нависающими верхними этажами, так что улица наверху была ýже, чем внизу. Вывески — ржавые жестянки с корявыми буквами и картинками для неграмотных: сапог (сапожник), кренделёк (пекарня), молот (кузница). Запах — навоз, дым, жареный лук и что-то сладковато-гнилостное, о происхождении которого Илья решил не думать. Люди — серые, торопливые, в грубой одежде, с лицами, которые выражали одну из двух эмоций: усталость или подозрительность.

Но были и чужеродные вкрапления.

Вдоль стен домов тянулись трубы — медные, зелёные от патины, кривые, с заклёпками и подтёками припоя. Городская пневмопочта. Время от времени трубы вздрагивали, внутри что-то свистело, и из приёмного раструба на стене почтовой конторы вываливался помятый цилиндр с запиской. Система работала, но с перебоями: пока Илья стоял и смотрел, из трубы вместо цилиндра вылетел клуб сажи и чей-то башмак.

На перекрёстке стояла паровая повозка — громоздкая конструкция из железа, дерева и отчаяния, похожая на помесь телеги и локомотива. Капот был открыт, и трое мастеровых ковырялись в нутре, переругиваясь. Из трубы шёл жидкий пар.

— Давление опять падает!

— Так прокладка же! Я говорил — не суй туда кожу, ставь медь!

— Где я тебе медь возьму?! Ты знаешь, сколько медь стоит?!

Илья остановился. Ему отчаянно хотелось подойти и сказать: ребята, проблема не в прокладке, проблема в том, что ваш котёл слишком маленький для такого объёма цилиндров, нужно пересчитать соотношение...

Стоп. Он даже не инженер. Он фронтенд-разработчик. Откуда он знает про соотношение котла и цилиндров? Он не знает. Он просто знает, что знает слишком мало, чтобы знать, но слишком много, чтобы молчать. Классическая проблема человека, который всю жизнь читал «Пикабу» и смотрел научпоп на «Ютубе».

Он отвернулся от повозки и пошёл дальше. И тут увидел его.

На центральной площади, между фонтаном (неработающим, с мутной зелёной водой) и ратушей (серое каменное здание с часами, которые показывали одновременно три разных времени), стоял агрегат.

Металлический ящик. Примерно метр в высоту. С рычагами по бокам. С прорезью в верхней части. И с чем-то, что безошибочно, невозможно, абсурдно напоминало кнопку выдачи.

Кофейный автомат.

Нет. Не кофейный автомат. Что-то, что выглядело как кофейный автомат в кошмарном сне инженера. Но силуэт, пропорции, расположение элементов — всё кричало: это ловушка для тебя.

Рука потянулась к прорези.

Илья заметил движение краем глаза. На лавке напротив, в тени навеса, сидел человек в тёмном плаще с капюшоном. Он не смотрел на Илью прямо — смотрел вскользь, лениво, как человек, который наблюдает за прохожими от скуки. Но на колене у него лежал открытый блокнот, и в руке был зажат карандаш.

Наблюдатель. Ловушка-приманка.

Рука замерла в воздухе.

Илья увидел, как к агрегату подходят местные: бросают в прорезь мелкую монетку, кланяются, бормочут что-то вроде молитвы и уходят. Это был не автомат. Это был «Алтарь Бога Утренней Бодрости» — так гласила табличка на постаменте. Местный культ, выросший вокруг непонятной штуковины.

Илья медленно опустил руку. Поклонился агрегату. Пробормотал: «Свет тебе, и да пребудет... бодрость». Наблюдатель не шевельнулся.

Илья ушёл с площади на негнущихся ногах. Пот стекал по спине.

Этот город — минное поле. Каждый жест, каждое слово, каждый рефлекс может его убить.

И он один.