Глава 1. Нулевой пациент

Что старушка мертва Тим догадался не сразу. Прием пациентов он начал в половину восьмого утра, и уже к третьему посетителю отставал от графика, потому что компьютер глючил, не давал открыть карту пациента, чтобы сделать назначения. С переходом на цифровое ведение карт затрачивается меньше чернил, зато больше нервов: сегодня почти от каждого нажатия кнопки система выдает: «Подождите, идет загрузка данных». У Тима сжимались кулаки. Естественно, пациенты тоже раздражались. Вместо обычных тридцати минут приема, за которые он раньше успевал провести осмотр, ознакомиться с результатами анализов, выслушать жалобы и записать все в бумажную карту, теперь только с шайтан-машиной боролся минут пятнадцать. Ни на какие осмотры и внимательное отношение к словам пациента времени не оставалось.

В тот день ему удалось нагнать график только к четырем часам. И то – за счет прогульщиков, не пришедших на прием. Он отпустил медицинскую сестру попить чай, а сам закинул руки за голову и вытянулся в кресле.

В дверь постучали. В открывшемся проеме Тим увидел старушку лет восьмидесяти, но не признал в ней свою пациентку. Беглый взгляд на нее и сразу выводы: нейропатия нижних конечностей, сильнее всего страдает левая нога, ортез не носит, и, видимо, не собирается. А значит, в ближайшее время запнется и рухнет, сломает шейку бедра и сляжет уже навсегда.

Добрый день.

– Добрый день, – поздоровался Тим. – Вы записаны на прием?

Старушка глуповато улыбалась, словно он спросил, вымахала ли рассада у нее на балконе. Улыбалась и не отвечала. Она, прихрамывая, дошла до стула для посетителей, села. Из хозяйственной сумки на колесиках извлекла пластиковую папку с кучей листочков. Пораженные катарактой глаза, вероятно, почти ничего не видели, потому что она щурилась и пыталась нащупать неуклюжими пальцами заклепку на папке.

Я хотела бы проконсультироваться насчет моих анализов.

– Хорошо, – ответил Тим. – Но все же назовите вашу фамилию, мне нужно убедиться, что вы записаны. Или записать вас. И результаты я смогу увидеть только из вашей карты.

Коханова Надежда Павловна.

Тим ввел ФИО в строку поиска базы данных, но никакой «Кохановой Надежды Павловны» среди пациентов не нашлось.

– Странно, – протянул он. – У вас нет электронной карты?

По всей видимости нет. Но у меня все бумаги с собой. Вот только совладаю с замком.

– Давайте я вам помогу, – предложил Тим и протянул руку. Сложно было справиться с раздражением, но он старался как мог – не выгонять же её.

Тим взял папку и вывалил документы на стол. Это были старые бланки из желтой газетной бумаги, заполненные от руки. В правом нижнем углу синела печать лаборатории и подпись специалиста. Таких не используют уже лет десять. Когда Тим начинал работу кардиологом, от этих форм стали отходить, заменяли на более простые, которые распечатываются на принтере с уже заполненными показателями конкретного пациента.

– А свежих анализов нет? – спросил он.

Нет. Но вы поглядите на результаты от двадцать пятого января. Как вам кажется, все в порядке? Или стоит обеспокоиться?

Тим нашел листочек, датированный нужным днем. Это был биохимический анализ крови. Коханова Н.П., 79 лет. В целом, для ее возраста результаты вполне приличные. Что-то погранично, что-то чуть выше нормы.

– Есть с чем разбираться, – ответил он. – Но не критично.

Я так и думала. А поглядите, пожалуйста, результаты от второго февраля.

Тим их уже смотрел. Нарастание по все тем же показателям, но незначительное. Буквально на какие-то копейки. Тенденция неприятная, но стоило еще понаблюдать в динамике.

– И снова не критично, – прокомментировал Тим, – однако показатели повышены. По всей видимости, доктор, который вам назначал эти анализы, думал примерно также. И должен был назначить еще исследования.

Он и сам уже видел, что дополнительные исследования назначены и пройдены. Спустя еще месяц – новый развернутый анализ крови, показатели стали сильно хуже. Когда он видит такие цифры, то сразу же госпитализирует человека.

– Могу я посмотреть вашу карту?

Ему стало не по себе. Коханова явно ждала от него какого-то заключения. Он же обладал только этими скромными данными на листочках желтой газетной бумаги, и не имел ни диагноза, ни анамнеза, ни объективной картины. Да, он мог осмотреть ее сейчас, и сделать какие-то выводы. Но… все выглядело так, будто сидящая перед ним старушка в теплом шерстяном платье уже не та женщина, чьи результаты он смотрит – потому что у той женщины не было шансов сегодня войти в его кабинет.

Нет ее у меня, сынок. Она в архиве уж давно.

– Наверное, в регистратуре, – поправил он. – Тогда стоит карту запросить. Потому что эти анализы старые. Нужно сделать свежие анализы и посмотреть на вашу историю болезни, поскольку с такими результатами, которые я в этих бумагах вижу, вас должны были госпитализировать и оказать помощь. Какое лечение вы получали?

Старушка продолжала улыбаться и кивала каждому слову. Но на вопрос не ответила.

– Я вижу, что у вас, скорее всего, нейропатия нижних конечностей, причем, обеих, хоть левая нога ярче выражена. И неясен фон заболевания. Могу я осмотреть вашу ногу? Левая хуже всего слушается, да?

Двадцатого марта я в последний раз сдала анализ, результаты пришли двадцать пятого. Поглядите.

Тим не видел бланка с этой датой. Перелистал все еще раз. А, вот он, прилип к другому листочку. Он всмотрелся в мелкие буковки и цифры – как обычно, число и месяц написаны ручкой, а год пропечатан и почти не разобрать. Увидел троекратно подчеркнутые показатели, и кучу восклицательных знаков. В правом верхнем углу красной ручкой написано: «CITO! Срочно врачу!» Ни одного показателя в норме. От двадцать пятого января (а если отсчитать пять дней на подготовку результатов, то получается, почти «норма» была двадцатого) до двадцать пятого марта всего два месяца. И такое резкое ухудшение. Это не просто ухудшение…

– Вы умираете, – сказал он растеряно. – Я не понимаю, как так. Что случилось? Почему так резко…

Резко ли? Поглядите все с самого начала, не торопитесь.

Он все же всмотрелся в дату.

– Постойте, я не понимаю… Этим анализам столько лет… Что с вами тогда случилось? Нельзя с такими показателями выйти в здоровое состояние. Тут полный отказ органов. Вы должны были двадцать пятого марта указанного года лежать в реанимации. А вы здесь, передо мной.

Он потрясенно смотрел на нее и результаты.

– Это не ваши анализы, да? – спросил он.

Мои результаты, я Надежда Павловна Коханова. Сынок, вы не торопитесь, поглядите на результаты еще раз. Их же не много. Вы поймете, я верю, что поймете.

Он положил их перед собой, в хронологическом порядке. Стал просматривать в динамике. Сначала незначительное нарастание, а затем резкое ухудшение. Что случилось с пациенткой? И как она может быть жива сейчас, много лет спустя, после явного отказа органов? Судя по надписи «CITO! Срочно врачу!» на последнем бланке, этот результат делала клиническая лаборатория в стационаре, для реанимационного отделения. Неврология в этом случае не исключается, а с учетом развившейся нейропатии на обеих ногах сейчас…

– А давно у вас ноги не слушаются? – уточнил он.

Это уже после, после.

Он смотрел еще и еще, взял ручку и стал выписывать в блокнот. Фатальный исход, не иначе. В чем ошибка? Лаборатория неправильно замерила в последнем результате? Или ошибались предыдущие разы?

– А кто ваш лечащий врач был? – спросил он.

Вы.

У Тима кольнуло сердце. Как это – он? Если бы у него был такой случай, он бы его запомнил. Не часто врачу выпадает шанс увидеть чудо медицины, когда у пожилого пациента показатели настолько плохи и продолжают ухудшаться, а потом резко стабилизируются. Тем более, в то время он проходил ординатуру во второй клинической всего полгода, пациентов было не так много, как сейчас, и такой случай бы однозначно застрял в памяти.

Коханова… Коханова…

Он вспомнил. Никакого чуда выздоровления не было, состояние пациентки ухудшалось, а потом она пропала, и о ее судьбе он не справлялся, потому что уехал на двухлетнюю учебу в Швейцарию после окончания ординатуры.

Но вот спустя столько лет она здесь, с теми же результатами анализов. Как она по сей день? Или она… не жива? Черт возьми, сегодня явно переработал, от дурацкого компьютера, недосыпа и бесконечного потока обозленных задержками приема пациентов уже крыша едет.

– Мне нужно посмотреть историю болезни, – сказал он. – Это фрагментарное обследование, без полноценной картины я не могу прийти ни к каким выводам.

Не можете или боитесь?

– Может быть, и боюсь, – ответил он. – Потому что по всем данным вы должны были умереть не позднее конца марта годы назад. Но вы здесь, передо мной. И это медицинская загадка и чудо. Скорее всего, вы попали в реанимацию, и врачи смогли обратить отказ органов, хотя я уверен… почти на сто процентов, что это невозможно… с такими показателями крови… ее там вообще нет, одни токсины и продукты распада.

Могли вы по первым двум результатам анализов забить тревогу? Могли сказать, что моя жизнь в опасности?

Вопросы не вызывали в нем тревоги, потому что ему прежде еще никогда не предъявляли обвинений во врачебной халатности, и он не знал, какими в реальности могут быть последствия. И если обычно это происходит вот так, то бояться здесь совершенно нечего. Больше похоже на post-mortem исследование, чем на допрос с пристрастием. И защищаться совершенно не хотелось – бессмысленно, он в самом деле ошибся.

– Наверное мог, – ответил Тим, – и должен был. Ведь я смотрел не только в эти листочки, но и на вас. Вы ведь ко мне пришли с какими-то жалобами, я назначил анализы. Увидел результаты, все в норме более-менее, значит, искать нужно в другом. Я не помню, какие у вас были симптомы. Сейчас не помню, это было много лет назад. Но я почему-то назначил еще, и потом еще и еще, и причем, одно и тоже. Почему – не понимаю. Не зная жалоб, сложно судить о назначениях. У вас сохранились какие-то исследования, кроме этих?

Никаких больше не было.

– Быть не может, не допускаю даже мысли такой.

Он не стал бы просто гонять старушку в лабораторию сдавать кровь и ждать, когда она умрет. Не мог он так, точно не мог. Тим энергично помотал головой, избегая смотреть в глаза Кохановой. Даже в самый «зеленый» период, в самый страшный первый день в белом халате он никогда бы не пренебрег назначением полноценного исследования пусть и не знал, какой именно вид диагностики необходим. А уж тем более в таком клиническом случае яснее ясного, что проверять надо все: сердце, почки, печень, поджелудочную, молочные железы и кишечник. Возможно, он отправил старушку с этими результатами к терапевту за комплексным обследованием? Наверняка так и было. Но кардиограмму и ЭХО сердца назначил бы сам…

И даже если это так, по первым двум результатам могли ли вы обеспокоиться?

Она смотрела на него все с той же улыбкой. Только сейчас он увидел не глупую старушечью улыбку непонимания новой жизни. Нет, это была улыбка прощения. Все это время она как бы говорила:посмотри на меня, Тим, я не держу камней за пазухой, у меня нет на тебя обиды; пойми сам, что тобой содеяно, раскайся; передо мной не страшно, я не буду тебя судить.

Тим смотрел на старушку. Она закрыла глаза и продолжала растягивать губы так беззащитно и наивно, словно ребенок. Ему нечего было ей сказать.

– Чем я теперь могу вам помочь? – спросил он.

Неловкими пальцами она сгребла бумаги обратно в папку, долго возилась с кнопкой замочка. Тим помог ей.

Всю жизнь была я одна. И досель одна, никто не навещает. Изыщите время, придите на мою могилку, тем и отплатите.

***

– Я даже не знаю, как ты рассчитаешься, Тим, – сказала Вера, укрывая Тима одноразовой простынкой.

– Когда у тебя будет инфаркт, можешь прийти ко мне вне очереди. – Тим попытался улыбнуться. Вера показала ему язык.

– Постарайся не шевелиться. Скоро увидимся.

Тим натянул наушники. Кушетка под ним пришла в движение, он закатился в рентгеновскую трубку томографа по плечи. Вера удалилась в соседнюю комнату.

– Тим, все окей?

– Да, все в порядке, – ответил Тим. Это был современный томограф с микрофоном в камере, Вера слышала каждое его слово, а Тим – ее голос в наушниках.

– Хорошо, тогда пятнадцать минут отдохни. Говорить нельзя. Дышать можно.

– Спасибо.

– Я включу тебе пару треков на свой вкус.

Это были The Prodigy, Вера их обожала. Музыка играла негромко и не глушила характерный ритмичный звук, а наоборот, втягивала его в мелодию, словно так и было задумано. Скоро Тим уже не отличал, где бит, созданный в студии, а где звук вибрации радиочастотных катушек в магнитном поле, издаваемый томографом.

Он закрыл глаза и вздохнул.

Вероятнее всего сейчас Вера скажет ему о локализации опухоли в самом неудачном для оперативного лечения месте. Если дело началось с галлюцинаций, это может означать сразу несколько вещей: вероятнее всего, опухоль локализована на стыке височной и затылочной долей мозга, и она достаточно большая. Никаких иных симптомов Тим раньше не замечал, однако сейчас, лежа в томографе, припомнил, что несколько дней назад головная боль вдруг резко начала отдавать в плечо и руку, и кисть онемела. Был еще эпизод онемения ночью – он не смог повернуться в кровати, потому что отнялась левая рука. Он ее растер, потряс, все прошло, и он уснул снова. А мог бы и заподозрить неладное: ночные мигрени – это сильно нехорошо, как и онемение кистей и иррадиирущие боли.

«Тут главное не унывать. Если опухоль нельзя вырезать, это не значит, что ее нельзя вылечить. Есть таргетная терапия, противоопухолевая вакцина, которую пока все еще сложно получить, но если подключить связи и нужных людей… В общем, лечение долгое, качество жизни будет значительно ниже весьма продолжительное время, но получится ли вылечить опухоль или нет – так вопрос не стоит, однозначно получится», – настраивал себя Тим.

– Ну все, красавчик, мы закончили, – сказала Вера в наушниках. Голос у нее был спокойный.

– Какая локализация?

– Нормальная.

Тим снял наушники. Хлопнула дверь, негромкие шаги с легким резиновым поскрипыванием, кушетка пришла в движение.

– Нормальная, в смысле ее можно будет достать? – спросил Тим, вставая босыми ногами на пол.

– Ее? Что ты имеешь в виду?

– Опухоль.

Вера подняла брови.

– Нет у тебя никакой опухоли, – ответила она. – В пазухах есть сопля, а в мозге все в норме, никаких патологий или опухолей. Хочешь сам посмотреть?

– Не то, чтобы я тебе не доверяю…

– Ох, drama prince!

Он натянул футболку, кроссовки и вышел вслед за Верой в комнату, где на трех мониторах замерло изображение его мозга в разных проекциях. Внутри потеплело, хотя до конца он не верил в хорошие новости.

– А с чего ты решил, что у тебя опухоль? Тревожит что-то?

– Ночные головные боли, онемение рук, – сказал Тим. Про галлюцинацию-старушку он говорить не стал.

– А еще что? – спросила Вера и улыбнулась.

– А еще желание выпить с красивой девушкой.

– Да где ж ты ее в ночи найдешь! – фыркнула Вера. – Могу предложить только свою кандидатуру.

Поздним вечером рабочего дня найти, где выпить, оказалось несложно. Пока Вера собиралась и закрывала кабинет, Тим, негромко напевая застрявший в голове трек The Prodigy, нашел на карте заведение с хорошо отрекомендованной в отзывах кухней и забронировал столик. Вера, оказывается, знала этот бар напротив Белорусского вокзала.

Внутри было практически пусто, только в дальнем углу сидел мужчина в шляпе и пил пиво из высокого запотевшего стакана.

– Здесь обычно тусуются все наши, но, видно, не сегодня, – сказала Вера, усаживаясь за столик. – Кормят – отпад, и выпить тут тоже вкусно! Боже мой, отдам полцарства за бургер с картошкой, да помаслянистее! И соленый огурчик с пупырышками, м-м-м…

Тревога, сжиравшая Тима весь вечер, отпустила, он расслабился и тоже страшно захотел есть. Они заказали по бургеру, жареную картошку, слабосоленые огурцы и по большой кружке нефильтрованного пива.

– Вижу, тебя отпустило, – сказала Вера, сделав большой глоток. – Ну, расскажешь, что тебя на самом деле тревожит, или будешь стесняться?

Тим улыбнулся и покачал головой.

– Чтобы ты смеялась надо мной, как в универе?

– Ой, ну что ты вспомнил-то, – отмахнулась она. – Давай, колись.

Принесли еду, и на некоторое время оба отвлеклись. Котлета в бургере была сочной и вкусной, соуса мало – ровно столько, чтобы он не отвлекал от мяса.

– Как же вкусно, – простонала Вера.

– Угу, – подтвердил – точнее, промычал – Тим с полным ртом.

– Не расскажешь, значит, что с тобой стряслось, – подытожила Вера. – Ну тогда расскажу тебе я про себя.

Вера принялась болтать про свою жизнь, а Тим с интересом слушал и даже хохотал, когда она в красках описывала, как «парень на один день» решил ее дорогущим шампунем помыться, а она вовремя заметила, потому что душ принимали вместе, и заставила его сцеживать шампунь обратно в бутылку.

– Он даже не понял, в чем проблема, прикинь? Ну вот натурально говорил мне, что какая разница, мылится все одинаково! Мылится ему, блин, одинаково!.. А то, что этот шампунь стоит, как годовой абонемент в метро, он и представить себе не мог!

В общем, вечер прошел прекрасно.

Вера жила недалеко от клиники, пешком – минут пятнадцать. Тим проводил ее до подъезда, потом вернулся к метро и доехал до своей станции.

Подходя к дому, он заметил в свете фонаря на лавочке одинокую сгорбленную фигуру. Надежда Павловна в теплом сером платье что-то рассматривала под ногами.

У Тима внутри оборвалось.

Прекрасное настроение от хороших новостей и приятного вечера улетучилось. Все-таки что-то с ним не так. И если с мозгом порядок, значит, это может быть психическое расстройство, которого на снимке МРТ еще не видно. Нужно продолжать обследование, не откладывая. И загрудинная боль, неявная и ненавязчивая, тоже нехорошая, ему как кардиологу это известно. Он не здоров, радоваться рано.

Тим остановился в нескольких метрах от старушки.

Галлюцинация была плотная, подробная: он в деталях видел складки тонкого шерстяного платья, ворсинки на швах, даже плотные, как рисинки, катышки на манжетах рукавов. Узловатые пальцы крепко сжимают трость, ногти тонкие, синеватые, коротко подстрижены. Тонкие ноги в серых трикотажных колготах с фактурным ребристым рисунком – такие обычно надевают на детей. Потертые ремешки сандалий. Все безупречно детализировано, как будто Надежда Павловна настоящая, из плоти и крови.

А, может быть, это и в самом деле так? Может быть, она жива?

Но что она делает здесь, возле его дома? Как узнала, где он живет? И как добралась сюда одна, если даже с замочком на папке справиться не могла, и ходит с трудом?

Тим приблизился. Старушка продолжала всматриваться в асфальт под своими ногами.

Одуряюще пахла сирень, пела одинокая птица и где-то вдалеке громыхнул выхлопной трубой мотоцикл – бич лета. Тим подошел ближе, чтобы попытаться уловить запах, исходящий от старушки. Но пахло только цветами.

Где это видано, чтобы к концу июня цвела сирень? Но я очень люблю ее аромат, всегда любила. Здесь не чую ничего, а вот если на могилку мне отнесете букетик, то услышу.

***

Утром первым делом он отправился в кабинет диагностики, который обычно забит битком, и сегодня не исключение. Но врач согласился провести исследование вне очереди, и даже облаял людей, которые запротестовали.