ГЛАВА ПЕРВАЯ

Читатель знакомится с Совестью, путешествующей в поезде, и узнает, что ожидание – штука самая невыносимая, когда ты, собственно, и есть само Ожидание

Если вы полагаете, будто совесть – это этакий тихий голосок, который покусывает вас за ухо, когда вы стащили лишний пирожок со стола, то вы, сударь, человек приятный, но глубоко заблуждающийся. Нет, сэр! Совесть, а по паспорту Игнацио, была молодым человеком в приличном, хоть и изрядно потертом, костюме цвета осенних сумерек, и ехала она, вернее, он, в поезде. Долго. Так долго, что у меня, вашего покорного слуги, хватило бы времени написать за этот срок три романа и пару язвительных памфлетов про политиков.

Сидел он у окна, уткнувшись носом в стекло, и наблюдал, как за окошком проплывает вся Россия, великая и разнообразная, точно выставка достижений народного хозяйства, устроенная специально для него одного. Сначала шли поля – плоские, бескрайние и честные, как долговая расписка. Потом леса – густые, задумчивые и полные тайн, как карманы старого фокусника. По ним змейками вились речки, блестя на солнце, словно новые медяки, рассыпанные щедрой рукой. «Вот, – думал Игнацио, – и у реки, должно быть, есть совесть. Не разольётся куда попало, держит русло. Порядок».

Меж деревьев, словно грибы после дождя, вырастали деревушки. Избушки кривые, бани покосившиеся, петухи важные. «Живёт тут, к примеру, сапожник, – философствовал наш герой. – И каждое утро у него в голове просыпается маленькая, домашняя совестка и шепчет: «Андрей, а не махнул ли ты вчера козью кожу вместо телячьей тому купцу?» И эта совестка никуда не едет. Сидит себе на полке, рядом с дратвой».

Потом показывались города побольше. С церквами, чьи купола напоминали перевёрнутые самовары, с монументами посреди площадей – каменные господа в странных позах, значение которых забылось раньше, чем отлили последний памятник. Тут, понимал Игнацио, совести приходится крутиться. Соблазнов-то видимо-невидимо: вывески манят, дамы шуршат шелками, а в головах у людей роятся мысли куда хитрее, чем про подмену кожи.

На каждой станции народ входил и выходил. У каждого, размышлял Игнацио, в кармане или в узелке припасён свой собственный, заветный вопросик к мирозданию. И, быть может, в том самом большом городе, куда летит поезд, уже готов ответ. Или, что вероятнее, новый, ещё более заковыристый вопрос. От этой мысли вагон наполнялся незримым гулом сотен невысказанных сожалений и мелких грешков. Пахло же при этом не метафизикой, а колбасой, яблоками и крепким табаком.

Конец ознакомительного фрагмента.