Предисловие

Поговорить о самых сокровенных тайнах – о том, для чего мы родились, существуем и отдаём концы – штука скользкая. Начать-то всегда труднее всего. Но для слушателя, наделённого сознанием, воображением и знакомого с тем, как пишутся книги, сочиняется музыка или малюются картины, дело пойдёт куда веселее. Такому человеку не составит труда поверить в необыкновенный, но доподлинно случившийся казус в одном просвещённом обществе.

Видите ли, за тысячелетия своего общежития и борьбы за лучший кусок, человечество кое-что о себе подметило. Мы, например, узнали, что внутри нас устроена целая телеграфная станция поразительной сложности, именуемая нервной системой. В неё входят: Центральное управление (головной и спинной мозг) и Периферийные линии (нервы и прочие провода, раскинутые по всему телу). Эти линии, в свою очередь, делятся на те, что подчиняются нашей воле (поднять руку, наморщить лоб), и те, что работают сами по себе, как часы (заставить сердце биться, а желудок – ворчать). Последние имеют два отдела: один – для суеты и тревоги (симпатический), другой – для успокоения и починки (парасимпатический). Всё это я сообщаю не для того, чтобы блеснуть учёностью, а чтобы вы понимали, на какой почве произрастут мои дальнейшие рассуждения.

Задача же моя как рассказчика – попробовать описать, что творится в этой самой телеграфной станции, глядя на неё не изнутри черепной коробки, а с точки зрения сознания. А сознание я полагаю делом не мозговых извилин, а свойством той самой загадочной штуковины, которую принято называть душой. Этим, собственно, и занимается психология – наука, пытающаяся разобраться, почему человек поступает так, а не иначе, и что у него при этом щёлкает в голове, помимо челюстей.

Чтобы не быть обвинённым в пустом фантазёрстве и чтобы история моя стояла на твёрдом фундаменте, я счёл своим долгом ознакомить вас с этими начатками. Вдохновение же для неё я собирал по крохам из творческого наследства, накопленного за полторы тысячи лет после Рождества Христова и последующие шесть столетий неустанных трудов всяких там сочинителей, живописцев и музыкантов. Конкретных имён я, по понятным причинам, называть не стану – кто-то мог и обидеться, а отрицательный опыт, как говаривал мой дед, тоже опыт. Ну-с, теперь, когда почва подготовлена, приступим-ка к самой истории.

Жизнь удалась

Жизнь, господа, иногда представляется нам отполированной до блеска, как новая монета. Родился в семье благополучной, сытой и учёной – крепким бутузом. Получил воспитание подобающее и образование отменное, вращался в обществе людей интересных, друзья окружали самые что ни на есть настоящие, а у бока – супруга любящая и верная, как старый пёс. Брак крепкий, дети – трое, да каких! Работа любимая, карьера – хоть куда, успехам детей радуешься… Казалось бы, чего ещё душе требуется для полного и безоговорочного счастья? Ответ, надо признать, прост до неприличия: ничего. Ничего плохого. Вот эта-то единственная, чёртова мысль и отрезвляла сознание нашего героя даже в самые радостные минуты, не давая ему покоя, точно камешек в изящном ботинке. А звали этого баловня судьбы – Лазарев Богдан Моисеевич.

Встречал он свою старость в просторном загородном доме, словно сошедшем со страниц приличного романа, наслаждаясь обществом многочисленных внуков, которых обожал баловать и с нежностью прижимать к своей уже не столь мощной груди. Даже в преклонных летах он притягивал к себе людей, как магнит, и все они старались показать себя перед ним с самой выгодной стороны.

Читателю, знакомому с подлинными повадками жизни, эта картина, вероятно, покажется слащавой до тошноты, и он будет тысячу раз прав: так не бывает. Это аксиома, как дважды два – четыре. Но в чём же тогда собака зарыта? Увы, всё до оскомины банально: корысть, зависть, жадность – чего ещё надобно перечислить, чтобы развеять эту сладкую иллюзию успеха, прикрытую маской доброжелательности, любви и всеобщего ликования?

Перед сном Богдан Моисеевич имел привычку читать, но смысл книг, которые он машинально перелистывал, до сознания не доходил. Ибо страх смерти – тот самый, что сидел в нём всегда, как тихая муха в углу комнаты, – становился невыносимым. Раньше он даже помогал, сей страх, отрезвить ум, когда тот слишком увлекался мирскими радостями. Но теперь всё было иначе. Отпущенный судьбой срок подходил к концу, и чувство, которое прежде спасало, принялось неумолимо стучать в темя, словно маятник роковых часов, отсчитывающий последние секунды.

В такие минуты становилось попросту страшно перед накатывающей тьмой. Совесть, однако, молчала. Точнее, не терзала его своей нудной, как дождь в ноябре, песенкой о том, что было сделано правильно, а что – не очень. В его-то жизни всё было идеально, всё – как по писаному. «Почему же тогда так страшно умирать, если не грешил?» – задал он себе вопрос и, сколько ни искал, ответа не нашёл. Тогда он переиначил мысль: «А что, если я буду жить вечно?»

И, представив себе сию перспективу, он внезапно почувствовал не страх, а… скуку. Такую бесконечную, всепоглощающую, равнинную скуку, от которой захотелось зевнуть даже в преддверии вечности. Вот такой вышла загвоздка у человека, у которого, казалось бы, всё было.

Сознание

Что ж, господа, настало время поведать о том роковом утре, когда дела Богдана Моисеевича приняли столь крутой и нелепый поворот.

Ранним весенним утром, когда первые лучи солнца, словно назойливые кредиторы, проникли в его спальню, в дверь без стука влетел его обожаемый внучок Серёжа. Мальчуган имел привычку проделывать это, когда гостил у деда, и был, наверное, единственным существом, напоминавшим Богдану Моисеевичу его самого в ту далёкую пору, когда деревья были большими, а брюки – короткими.

Богдан Моисеевич услышал милый голосок, но в ответ не смог выдавить ни звука – тело его лежало неподвижно, будто придавленное невидимым прессом. «Верно, ещё сплю, – подумал он, – и всё это мне снится». Но Серёжа уж уселся ему на живот и принялся теребить седую бороду. Тут-то до нашего героя и начало доходить его плачевное положение. Он попытался собрать мысли в кучу: «Инсульт? Паралич? Нечто, связанное с нервной системой?» Но все эти догадки уже не имели ровным счётом никакого значения – он не мог пошевелить пальцем, не мог крикнуть, не мог подать никакого сигнала о том, что внутри всё ещё кипит жизнь, хоть и заточённая.

Серёжа долго тщетно пытался растормошить деда и, не дождавшись ни смешка, ни ворчания, стремглав бросился к родителям. Отцом его был старший сын Богдана Моисеевича, Пётр Богданович – человек деловой и основательный. Услышав крик, он вбежал в спальню и с видом знатока принялся искать пульс на сонной артерии отца. И вот тут случилось самое диковинное: Богдан Моисеевич не только слышал всю эту суету, но и видел её – не со стороны, а будто из глубины собственных неподвижных глаз. Он видел лицо сына, на котором читалось не столько горе, сколько какая-то… ожидаемая досада. И с какой-то леденящей, деловой хладнокровностью Пётр Богданович набрал номер и вызвал врачей – не для спасения, а для того, чтобы те засвидетельствовали печальный факт.

«Смерть?! Да что же это творится!» – возмущённо вопрошало сознание Богдана Моисеевича. Но, помимо этого беззвучного вопля, оно ничего поделать не могло.

И тут, дорогой читатель, позвольте мне сделать небольшое отступление, дабы развеять возможные сомнения. То, что я описываю, может показаться вам натяжкой, выдумкой больного воображения. Но я утверждаю: такое возможно a priori. Ибо сознание, по моему разумению, – это не свойство селезёнки или мозга, а нечто, принадлежащее душе. Если бы было иначе, мы бы, наверное, теряли свою личность каждый раз, засыпая, а большинство людей, к прискорбию, и вовсе были бы лишены оной за неимением осознанности. Но я удаляюсь от сути.

«Какой кошмар! Они ведь думают, что я мёртв!» – бушевало внутри него. А врачи, меж тем, обступив кровать, согласно покачали головами, словно дирижёры печального оркестра, и изрекли свои соболезнования. Затем, со всей официальной важностью, на бумаге с казённой печатью, они вывели заключение: Лазарев Богдан Моисеевич скончался от сердечного приступа во сне, такого-то числа, такого-то года. Получите, мол, и распишитесь.

Такого чудовищного абсурда Богдан Моисеевич не смог бы вообразить даже в самом тревожном сне. Конфликт между его ясным сознанием и происходящей вокруг нелепицей был столь оглушителен, что вся несправедливость, испытанная им за жизнь, меркла перед этим фарсом. И, увы, дорогой читатель, это было лишь самое начало его мытарств и безмолвного, яростного негодования. Самое начало.

Морг

Представьте себе самое обыкновенное весеннее утро. Солнце светит, птички, будь они неладны, чирикают, а воздух пахнет так, будто Господь только что вымыл мир с мылом. И вот такое вот благолепное утро застаёт в своей опочивальне Богдана Моисеевича в положении, которое я бы назвал «философски затруднительным».

Описывать его состояние в тех словах, какими описывают паровой двигатель или селедочный пресс, было бы делом неверным и даже бестактным. Тело его, с формальной точки зрения, пребывало налицо. Но для его собственного сознания и воли оно было вещью посторонней, окончательно вышедшей из повиновения, – чем-то вроде сломанной баржи, которую течение несёт бог весть куда. А вот некая штука, сохранявшая все признаки живого интереса к происходящему, но для постороннего глаза совершенно незримая, продолжала в этой барже преспокойно обитать, наперекор всем учебникам логики и приличиям.

Волей-неволей Богдану Моисеевичу пришлось с этим новым порядком вещей смириться. Но внутри того места, где раньше помещалась грудь, поднималась и клокотала буря самого чистого, самого беспредметного возмущения – такого, какое испытывает почтенный джентльмен, которого внезапно и без спроса вынесли вон из его же собственного дома.

Выносили его, к слову сказать, двое молодых людей на простых, как совесть, носилках. Одетые в синие робы, они походили на водопроводных мастеров, явившихся чинить трубы, которых в покойнике, как на грех, не оказалось. Несли его, по заведённому порядку, ногами вперёд – вероятно, для того, чтобы он в последний раз полюбовался на мир с необычного ракурса.