Предисловие, которое, возможно, следовало бы напечатать мелким шрифтом, или О тайном правлении миром сего

Господа читатели! Или вы, может статься, уже не господа, а так, неопределившиеся тени в переулке, ведущем от скуки к отчаянию? Вы держите в руках не просто книгу. Вы держите, позвольте вам доложить, диагноз. И не кому-нибудь, а всему роду человеческому, в лице коего, смею уверить, и вы сами имеете честь (или бесчестие) пребывать.

Вы ожидаете, вероятно, повествования о каком-нибудь несчастном дурачке, юродивом, что бродит по страницам, вызывая снисходительную усмешку? Ошибка, господа, коренная и роковая ошибка! Глупость, о которой пойдёт речь, – отнюдь не частный недостаток, не жалкий изъян отдельного экземпляра. Она – среда. Она – тот самый воздух, коим мы все дышим, тяжкий, спёртый, пропитанный миазмами самодовольства и грошовых истин. Она – всеобщая, всемирная, глобальная система.

Вспомните-ка: разве не из её мутных источников рождались все великие затеи, облачённые в мундиры прогресса, но пахнущие, прости Господи, серой и пустотой? Разве не она шептала на ухо всем нашим «героям», от мелкого чиновника до вершителя судеб, что их бред – есть светоч истины, а их жадность – высшая добродетель? Она – не отсутствие ума. О нет! Это куда страшнее. Она – извращённое применение оного. Это когда ум, данный, быть может, и от Бога, обращается на то, чтобы с неопровержимой, математической точностью доказать самому себе, что дважды два – пять, а чёрное – есть самый что ни на есть чистый белый цвет. И не просто доказать, а заставить в это поверить всех вокруг, карая сомневающихся праведным гневом идиота.

Герои сего романа – не какие-нибудь марсиане. Они – вы, я, наш сосед, наш начальник, вся эта вереница призраков, мелькающих за окном. Это Иван Петрович, свято уверенный, что мир сошёл с ума, и лишь он один пребывает в здравии рассудка. Это чиновник, подписывающий бумагу, смысла коей не понимает, но вид коей ему чрезвычайно лестен. Это пророк, изобрётший новую религию из обрывков газет и позавчерашних снов. Это вы сами, читатель, в ту самую минуту, когда, прочтя сии строки, махнёте рукой и скажете: «Ну, это, конечно, преувеличение. Вздор. Со мной-то такого не бывает».

Ах, как бы не так! Она, Глупость-то, именно тем и сильна, что не признаёт себя. Она носит маски: Убеждения, Карьеры, Патриотизма, а иной раз и самой что ни на есть Гениальности. Она проникает всюду, как чёрный кот Бегемот сквозь форточку, и устраивается в кресле, развалившись, как хозяин. Она правит бал, господа! И бал этот – вся наша жизнь, с её фантасмагорией успехов, трагедией потерь и водевилем ежедневных решений.

Так что будьте осторожны, раскрывая эту книгу. Вы не просто начнёте читать историю. Вы узнаете её. Узнаете в гримасах персонажей, в абсурде ситуаций, в том странном, щемящем смехе, что рождается не в животе, а где-то в области души, – узнаете знакомые, до боли родные черты. Черты нашего общего, невыдуманного лица.

Автор же сего труда (если он, конечно, существовал, а не явился нам всем коллективной галлюцинацией) не ставил себе цели кого-либо поучать или спасать. Нет. Он лишь, как добросовестный, хотя и отчаянно помешанный на своей идее доктор, вывесил на всеобщее обозрение рентгеновский снимок нашей внутренней, сокровенной сути. И на снимке этом, увы, не обнаружилось ни благородных костей, ни поэтических изгибов. Обнаружилась лишь причудливая, пугающая пустота, принимающая самые что ни на есть осмысленные формы.

Итак, приготовьтесь. Перед вами – зеркало. Загляните в него. Если, конечно, осмелитесь.

Ваш покорный слуга (а также, возможно, соучастник),

Составитель сих беспокойных строк.

Глава первая. Гордыня, или Всемирная контора по выдаче истин в последней инстанции

В одном городе, который мог быть столичным, а мог быть и уездным – да что там, он был вселенским, ибо вся вселенная для жителя его умещалась меж казённой палатой да бульваром, – жили-были три брата. Не братья Карамазовы, нет. Те хоть страсти изживали. А эти – убеждения. И звали их: Степан, Петр и Иван.

Отец их, мелкий чиновник, отошёл в мир иной, оставив в наследство не капитал, а принцип: «Чтоб не быть последним, объяви себя первым. А ежели объявил – стой на своём, как швейцар у дверей клуба, даже если клуб сгорел дотла». И каждый из братьев понял этот завет по-своему, возведя его в степень абсолютной, неопровержимой истины. Ибо корень их гордыни был не в силе, не в таланте, а в глубокой, непробиваемой, систематической глупости, принявшей облик непоколебимой правоты.

Степан, брат старший, был глуп торжественно и фундаментально. Он почитал себя философом. Не читал книг – боялся найти там мысль сильнее своей. Он высиживал истины в себе, как курица яйцо, и, наконец, снёс однажды: «Всё в мире есть Число, и Число это – Три». Почему три? А потому что святая троица, три измерения, три брата наконец! Всё, что не укладывалось в Три, он объявлял ересью и насильно втискивал. Жена родила двоих? Жди третьего, ибо без третьего – не жизнь, а ошибка в вычислении. Обед из двух блюд? Недообед! Он с важностью сановника, приложившего печать, изрёк: «Человек состоит из Духа, Тела и Чина. Самый главный – Чин». И с тех пор все его беседы сводились к подведению собеседника под эту аксиому. Он построил в голове своей Всемирную Контору, где был единоличным директором, кассиром и курьером, разносящим циркуляры о всеобщности Трёх. Глупость его была монументальна, как гранитный истукан. Он не спорил – он вещал. И мир для него был не тайной, а простым, как три копейки, отчётом, который он уже подписал.

Петр, брат средний, был глуп злобно и практично. Он служил. Не просто где-то, а в некоем Присутственном месте, которое было для него центром мироздания. Его истина родилась из бумаги, чернил и канцелярской сургучной печати. Она звучала так: «Всё, что не оформлено на гербовой бумаге и не завизировано в трёх инстанциях, – не существует». Любовь? Существует лишь после подачи прошения и регистрации. Страдание? Приложите справку. Совесть? Внештатная единица, не предусмотренная табелем о рангах. Его гордыня зиждилась на вере в то, что он – живое воплощение Порядка, тот самый винтик, который и крутит весь механизм. Он презирал Степана за бесполезные абстракции. «Твоё "Три" – где резолюция? Где исходящий номер?» – спрашивал он. Глупость его была активна, агрессивна. Он ненавидел всё живое, трепетное, не укладывающееся в параграф, и в этой ненависти черпал своё право судить и рядить. Его Контора – была реальным столом в реальном учреждении, откуда он, как паук, раскидывал паутину предписаний, чтобы поймать в неё хаос жизни и высушить его в протокол.

Иван же, брат младший, был глуп страстно и болезненно. Он почитал себя «мыслящим существом», «жертвой идеи». Идею он, правда, выбрал не сам – подхватил, как моду, как последний крик. То была идея «Всемирной Справедливости, достигаемой немедленно и любыми средствами». Но вот беда: людей он терпеть не мог. От их запаха, смеха, мелких забот у него сводило скулы. Его гордыня была гордыней мученика, вознёсшего себя на костёр собственного ума. Он обожал говорить «мы» («Мы, передовые люди…»), но под этим «мы» разумел лишь себя, зеркало и свои бессонные мысли. Он составлял в уме планы переустройства вселенной, но не мог переставить мебель в своей комнате, ибо это было «мещанство». Он готов был любить всё человечество, но ненавидел разносчика, который будил его по утрам. Его глупость была самой опасной – романтической. Он возвёл своё неумение жить, свою душевную лень и презрение в высокий трагический принцип. Его Контора по выдаче истин была похожа на тайную секту с одним единственным адептом – им самим. Он выдавал ордера на осуждение целых сословий, подписывал смертные приговоры прошлому и будущему, сидя в дешёвом халате и попивая холодный чай.

И вот однажды сошлись они, три брата, за столом, дабы обсудить наследство – старый отцовский комод. Но комод был лишь предлогом. Каждый пришёл, чтобы утвердить свою истину как единственно верную.

– Братья! – начал Степан, возведя очи горе. – Дело не в комоде. Дело в принципе. Всё троично. Значит, и комод мы должны разделить на три равные смысловые части.

– Вздор! – отрезал Пётр, постучав костяшками пальцев по столу. – Не существует никаких «смысловых частей». Существует опись имущества, акт оценки и нотариальное раздельное свидетельство. Всё остальное – фантазизм.

– Какие жалкие мелочи! – заломил руки Иван. – Вы тщитесь делить ветхую рухлядь, когда мир стонет под игом несправедливости! Сжечь этот комод – вот достойный акт! Превратить его в костёр, освещающий путь к новой жизни!

Они спорили до хрипоты, до озверения. Каждый с неистовством, достойным титанов духа, доказывал свою правоту. И чем яростнее звучали их доводы, тем явственнее проступала сквозь них одна и та же основа – непоколебимая, самовлюблённая глупость. Они не слышали друг друга. Они не пытались понять. Они вещали. Их гордыня была броней, спасавшей их хрупкое, убогое внутреннее содержание от соприкосновения с чужим, сложным, реальным миром.

В итоге комод так и остался неразделённым. Но братья разошлись в страшной, ледяной злобе. Не потому, что были обижены. А потому, что каждый увидел в других кощунственное отрицание своей всемирной Конторы. Это было хуже, чем личная обида. Это было покушение на миропорядок.

Так, с этой ссоры, всё и началось. Семя глупости, удобренное гордыней, упало в почву их душ и дало первые всходы. Каждому предстояло теперь пронести свою «истину» через жизнь, как крест, и возрастить её до размеров собственной катастрофы. Ибо глупость, возведённая в принцип и облачённая в гордыню, – не останавливается. Она развивается. Взрослеет. И требует жертв.

Контора открылась. Приём посетителей – то есть, всего остального человечества – объявлен.

Глава вторая. Алчность, или Скотский подход к вопросу о бессмертии души

Ссора из-за комода, как кислота, разъела последние родственные связи. Братья разбежались по своим углам, каждый накрепко захлопнув дверь своей Всемирной Конторы. Но странная вещь: отринув живое родство, они с каким-то болезненным жаром ухватились за идею наследства. Не за конкретные табуретки, а за саму призрачную материю владения. Комод, этот уродливый ореховый монстр с бронзовыми набалдашниками, стал для каждого осью, вокруг которой завертелся новый, более низкий и более жуткий виток их глупости.

Ибо что есть алчность, как не гордыня, опредметившаяся? Если в первой главе они жаждали владеть Истиной, то теперь им захотелось, чтобы эта Истина имела вес, объём, слышала звон и могла быть запрятана в сундук. Их глупость, до того парящая в абстракциях, спустилась с небес на землю и принялась копошиться в сундуках.

Степан, философ числа Три, начал коллекционировать… тройки. Но не живые, а застывшие. Три медных пятака одного года. Три идентичные пуговицы от мундиров разных ведомств. Трехногого пса, которого он подобрал и гордо именовал «живым доказательством своей системы». Его квартира превращалась в склад абсурда. Самой ценной его находкой стала трёхрублёвая ассигнация старого образца. Он вставил её в рамку и повесил над кроватью, как икону. Он не тратил её, нет! Он молился на неё, как на святую Троицу в банковском выражении. Его алчность была мистической, нумерологической. Он копил не богатство, а доказательства. Каждая вещь, связанная с цифрой три, была для него кирпичиком в храме его гения. Он ссорился с торговками на рынке, требуя, чтобы те продавали ему яйца и огурцы исключительно тройками, а не парами или десятками. Мир стал для него гигантской кладовой, где он искал и требовал свою троичную дань. Глупость его обрела плоть и начала вонять нафталином.

Пётр, апостол гербовой бумаги, пошёл иным путём. Он понял: истинная сила – не в идеях, а в документах на владение. Он заперся в своей канцелярии и начал великое дело: составление полного реестра своей жизни. Он писал и требовал бумаги:

– Справку о беспорочном испражнении мысли с 1881 по 1890 год.

– Акт осмотра и одобрения собственных убеждений комиссией в составе его же.

– Дубликат метрического свидетельства, но с золотым тиснением, ибо оригинал казался ему недостаточно торжественным.