Подробности:

• Про Альфа-банк

• Про Озон

* * *

Что, если на самом деле в тумане истории существовало только два по-настоящему непохожих человека? И вся разница происходит от одной этой разницы? Целое и частичное. Дефектное и невредимое. Обезображенное и парализующе прекрасное. Безумное и рутинное. Скрытое и ослепительно очевидное. Исполнитель и зритель. Не дзеновское Одно, но всегда Два, из которых одно – вверх тормашками в выпуклой линзе.

«Бесконечная шутка», Дэвид Фостер Уоллес

Мир ему всегда будет Миром в Понедельник – холодное лезвие вечно будет отчекрыживать любую паршивую иллюзию комфорта, буржуазией принимаемую за реальность…

«Радуга тяготения», Томас Пинчон

Каждому необходимо понять своего Ребенка не только потому, что с ним придётся прожить всю жизнь, но также потому, что это наиболее ценная часть его личности.

«Люди, которые играют в игры», Эрик Берн

I. Мировая школа детства

Дед повесился, когда мне было шесть. Стояло густое мутное утро. Дедов кадавр маятником Фуко покачивался в длинных, резавших сени лучах пыли. Мама рыдала и спешила меня увести. Батёк принёс стремянку, чтобы снять деда. Бабушка сказала, что не позволит ему этого сделать, пока не явятся криминалисты.

Я вспомнил это утро только сейчас, пытаясь разложить события моей жизни в хронологическом порядке. Оказалось, это самое раннее, что я помню. Всю мою жизнь этот афганский флешбэк был скрыт в недрах моей памяти защитными психомеханиками столь глубоко, что ни разу не всплывал. Прочие события распределить по шкале времени тоже оказалось непросто: массив данных моей памяти – это что-то нелинейное, спутанное в ленты Мёбиуса, ахронологичное, похожее на многослойный узел на шее моего уставшего от тщеты предка. Однако я не сомневаюсь, что записывающий это с моих слов хронологический маньяк Бедович причешет всё на посте^[1].

Куда лучше смерти деда мне запомнился геноцид муравьёв. Шестилетний я устроил им огненнодождевой апокалипсис, с помощью зажигалки расплавив свою великую пластиковую катану над их колонией в фундаменте нашего дома. Мы жили в частном секторе в центре Нижнего Новгорода, и муравьи съедали наш дом. Я видел, как дряхлеющий брус день за днём превращается в пыль в местах их скопления. Дед сам построил этот хлипенький одноэтажный небоскрёб. Шесть комнат, сени, тёплые сени. Рядом сарай, будка нашей овчарки Азы, беседка в хлопьях сохлой зелёной краски, а дальше – берёзовая роща, Волга да Ока.

Когда деда не стало, домом начал заниматься батёк. Он делал всё, чтобы дом не развалился. Получалось так себе. А тут ещё и муравьи. Я уничтожал их своим огненным мечом, чтобы они не съели наш дом. В этом нет жестокости.

Я быстро понял, что мир, куда я вышел, когда мне стало тесно в матери, пропитан насилием, как бисквит коньяком, и оно норовит просочиться в реальность через каждого из нас – постоянно, каждый миг. Удаётся ли ему это, точнее как именно удаётся и когда, зависит только от нашей изобретательности. «Doom» – один из первых компьютерных шутеров в истории – придумали именно для того, чтобы перенаправить жажду насилия в цифровую реальность. Эту игру создали друзья морально искалеченного войной во Вьетнаме морпеха, который признался, что на гражданке едва справляется с желанием убивать. Он сам помог сделать «Doom» максимально жестоким. В конечном итоге это действительно помогло морпеху никого не убить: он стал довольно богат, как и все, кто создал «Doom», и у него появились другие развлечения. Как говорится: сделавший это пусть больше никогда не работает.

Моим же главным развлечением в детстве было кресло от БТР, которое я утащил со свалки близлежащей военной части и приволок в свой дом на дереве. О да, у меня был дом на дереве, мы построили его вместе с батьком, и я очень любил это место.

Батьку моему, когда я родился, было тридцать лет, маме – тридцать два. Считается, что в таком возрасте уже пора заводить детей. Но они были ко мне тотально не готовы. Ещё меньше они были готовы к рождению моего брата Вени – за пять лет до меня.

Используя возрастное преимущество, Веня постоянно меня задирал. То выстрелит мне в шею из воздушки, то метнёт железную обувную ложку мне в ухо. Один раз выбил моей головой стекло в комнатной двери и заставил меня заклеить образовавшуюся брешь плакатом с котиком, чтобы родители не узнали.

Однако и сам Веня получал своё. Он часто приносил домой травмы. Однажды явился с головой вдвое больше обычного. Осмотрев его, врачи сказали, что Веня должен был умереть от кровоизлияния в мозг и его спасло только то, что у него пошла кровь ухом – через пробитую барабанную перепонку.

Веня был в ночном парке и зашёл в кусты отлить. В процессе он увидел, что ссыт на двух ментов в засаде. Прежде чем Веня успел осознать происходящее, сзади налетели трое, стали избивать его алюминиевыми битами для бейсбола и забирать всё, что у него было. Рёбра Вени немного спасло то, что в кармане его куртки была алюминиевая банка пива. Голове повезло меньше.

Обоссанные менты не торопились вмешиваться – чтобы уж наверняка взять банду с поличным. Но в конце концов вышли из кустов и повязали троицу. Рядом нашли машину шайки, в багажнике – ножи, мачете, украденные вещи и деньги. Оказалось, сам того не желая, мой брат Веня помог задержать преступную группировку, которая три года грабила и убивала граждан Нижнего Новгорода. Это были нулевые. Эхо девяностых звучало чёрной осанной.

* * *

Детский сад я возненавидел в первый же день. Еда в его столовой была омерзительной, я не доверял ей и ел только хлеб со сгущёнкой. Меня пытались заставить есть детсадовскую еду, но это было невозможно. От меня требовали, а я просто не делал. Это был единственный выход. Потому что когда ты маленький, взрослых не волнует, что ты говоришь, даже если у тебя есть действительно весомые аргументы.

Я не хотел гулять, когда мне скажут, не хотел ложиться спать в тихий час и постоянно устраивал саботаж. Я ходил среди коек, поднимал одеяла и смотрел на ноги спящих детей. Почему-то меня это развлекало. Один худой рыжий пацан не спал и, когда я поднял его одеяло и посмотрел на его ноги, сказал мне: Ты дурак? Я ответил: Давай ебать систему!

Не помню, откуда я знал слово «ебать» – наверное, от Вени – однако на моего ровесника оно произвело заметное впечатление. Жаждая безумия, он вытаращил чичи и вытянул рот в щербатой улыбке. Он не знал, что значит «ебать», но почему-то сразу понял, что я имею в виду. Так у меня возник союзник в дезорганизации воспитательного режима. Мы были натуральными детскими садистами: будили детей в тихий час, прятались от воспитателей, устраивали туалетные потопы – в общем, реализовали первородную дикость. Воспитатели признали нашу с Рыжим группировку экстремистской ячейкой и принялись нас кошмарить – грозили выгнать из сада. Мы двое не поверили в этот блеф: кого вообще выгоняют из детского сада? В знак протеста мы обоссали настенный ковёр. Нас и правда не выгнали – только ещё раз отчитали.

Есть старый японский миф. Некоторые дети рождались с рогами, взрослые считали их демонами. Они отвозили таких детей на остров и оставляли там со словами: Будешь здесь, пока рога не отпадут. Дети оставались на острове с другими рогатыми детьми. Навсегда. Потому что рога никогда не отпадали.

Взрослые постоянно наёбывают детей. «Пойдём, или я вызову полицию». «Ешь, или я уйду». «Дед Мороз». Взрослые считают, что дети – это просто сахарные наркоманы. Пока тебе нет восемнадцати, тебя держат за круглого недотёпу. При этом взрослые лицемерны. Они унижают детей, но и хотят быть на них похожи: надевают бейсболки, катаются на скейтах, пытаются выцепить словечко-другое из постоянно меняющегося сленга.

«Ты не слушаешься» – это первая и ключевая подмена понятий в жизни каждого человека. «Слушаться» – это «слушать ся», то есть «слушать себя». Говоря «Ты не слушаешься», взрослые путают детей, убеждают их, что слушать команды взрослых – значит слушать себя. Тогда доверчивый ребёнок и начинает слушать других вместо того, чтобы слушать себя. И в большинстве случаев делает это всю оставшуюся жизнь.

Мама одного моего друга заставляла его ходить к психологу, решив, что он гей. Другому батя-мент устраивал допросы, светя в лицо настольной лампой. Взрослые зажрались. Я всегда за детей. Тяжкой гирей таскаю в сердце любовь к ним. Взрослые должны перестать делать из детей таких же омерзительных взрослых, как они сами – таких взрослых, которые взяли от детей лишь всё худшее, таких взрослых, которые не более чем ходячие трупы детей.

В отличие от большинства сверстников, меня осознание того, что я должен стать взрослым, не заставляло ощутить именины сердца. Меня не устраивала гегемония по возрастному признаку, основанная на лжи и наказаниях с применением насилия. Я мечтал устроить великую революцию детей, после которой всё стало бы наоборот. Любой достигающий возраста совершеннолетия лишался бы всех прав, а миром правили бы малолетки. Каждый день – новорождённый государь. О до чего прекрасный и безумный мир – великая тирания пиздюков.

Сам я тоже был далеко не подарочек. На дне рождения соседской девочки Кати, у неё дома, я увидел шведскую стенку и подумал: Зачем тебе шведская стенка, Катя, раз ты такая жирная? Я вытащил одну из планок шведской стенки, подошёл к Кате и ударил её планкой в плечо. Дети засмеялись. Катя заплакала и побежала жаловаться родителям. Но и они – чего я никак не ожидал – тоже засмеялись. Я стоял с планкой от шведской стенки в руке и не понимал, как это возможно. То есть почему я это сделал, я вполне мог себе объяснить на своём иррациональном детском языке. Но я не понимал, отчего все они, даже Катины родители, вместо того чтобы поставить меня, злодея, жаждущего наказания, на место, смеялись над жертвой. Я был ужасен. Но мне не было стыдно.

Я не стыдился, потому что не видел в окружающем мире логики, а потому не стремился насытить ей свои действия. В детстве люди делают странные вещи. Детвора носится вокруг тебя, как рептилоиды начального уровня. Они хватают друг друга за волосы, пинают – короче, ищут свою техасскую резню бензопилой. Одна девочка в ломоносный мороз лизнула качели. Дети отдирали её, она кричала, а я стоял и думал: почему не полить горячим? Однако ничего не говорил. В другой раз мальчик постарше и побольше меня захотел со мной подраться. Мне удалось толкнуть его и хорошо приложить спиной о металлическую горку. Он отстал. Мне тогда просто свезло, но с тех пор меня опасались.

* * *

Батёк с мужиками держал автостоянку. Там была смотровая вышка, откуда я видел полгорода. Помню себя на этой вышке, над хмурым стрекочущим импрессионистским пейзажем с полной луной. Кто-то из коллег батька протягивает мне пистолет Макарова. Я беру его, целюсь куда-то вниз, стреляю и улыбаюсь. Лают собаки, мужики гогочут. Прибегает батёк, орёт на них и отбирает у меня ствол.

Мать не занималась ничем. Как ей это удавалось, я не представляю. Сам я всегда был чем-то занят. Мне никто не мешал. От меня ничего не требовали. Меня это устраивало. Разве что иногда я должен был сидеть с ребёнком моей тётки, пока та уходила в крутое пике в ночном клубе.

С мамой я общался как с сестрой, а с бабушкой – как с мамой. Бабушка всегда злилась. Как-то раз у меня была изжога, и бабушка сказала: Сейчас я тебе помогу. Она налила мне стопку какой-то своей настойки на корнях, от которой шестилетний я опьянел так, что потерял дар ходьбы. Однако изжога прошла. В другой раз бабушка увидела, что я ложусь спать в наушниках плеера, и сказала, что из-за этого утром у меня не будет полголовы. Я испугался, но всё же рискнул оставить наушники. Той ночью я видел кошмарные сны. Но утром голова оказалась цела. Если не брать во внимание заложенных туда бабушкой основ стрессовых расстройств.

* * *

Литература – та же стендап-комедия, только письменно и не смешно. А порой даже очень грустно. Свой первый экзистенциальный кризис я пережил в седьмой день рождения. Оставив гостей, я сидел в своём доме на дереве, в кресле из БТР, супился и крутил мысль о том, что всё на свете меня не устраивает. Так начался мой путь грусти. И путь ярости оттого, что мне грустно.

К дереву подошла дочь крёстного, моя ровесница. Она крикнула: Шура, если тебе с нами неинтересно, мы сейчас заберём все твои подарки и уйдём! Это ошеломило меня. Я понял, что, когда тебе плохо, люди не помогут, а сделают ещё хуже. Чтобы получать своё, я должен был улыбаться. Поэтому я вернулся к гостям и стал улыбаться. И правильно сделал. Потому что среди подарков оказалась моя первая видеоигра.

Обычные игрушки меня впечатляли мало. Поэтому я нередко переделывал их на свой лад. Например, у меня был Халк с конечностями робота Бионикла. Подходящие на место друг друга элементы разных игрушек я менял местами, а неподходящие правил раскалённым над плитой ножом и делал подходящими. Маленький безумный инженер создавал армию пластиковых мутантов. Все они, впрочем, надоедали мне очень быстро. Видеоигра заняла меня куда больше.

Конечно, это был Тетрис. И через него мне открылась новая реальность. Я мог создавать и разрушать, снова и снова превосходить себя, оттачивать скорость рефлексов и когнитивное мышление. Экран Тетриса был неким порталом, через который в меня струилось будущее всемогущество. Я не выпускал его из рук сутками.

Были и другие порталы. Например, телевизор-видеодвойка. Мне было семь лет, когда я посмотрел фильм «Оно» по Стивену Кингу. Следующие полторы недели я не спал, бегал по дому и орал до кровавых слюней. У меня начались галлюцинации. Обеспокоенная мама давала мне очередную порцию успокоительного, а я глотал его и видел, как по моей комнате прокатывается деревянное колесо с привязанными к нему окровавленными голыми людьми. Когда я всё-таки начал спать, то узнал, что такое сонный паралич. Я интерпретировал его так: это сатана хочет завладеть моей душой. Качающийся в петле дед, злая бабушка и «Оно» – такова гремучая смесь, залитая в котлован моей исходной пустоты, накрепко застывшая и сформировавшая фундамент моей психики.

* * *

Был Новый год, и мне подарили великую отечественную кальку приставки Nintendo – Dendy. Я подключил её к найденному в сарае чёрно-белому телевизору размером с крупный грейпфрут и сутками играл: «Чип и Дейл», «Черепашки-ниндзя», «Bugs Bunny Crazy Castle». Мой наивный детский мозг ещё не врубал в бесконечность, так что я не мог осознать, что игра про Багза Банни содержала бесконечное число уровней. Только уровне на пятисотом остервенелого сбора морковок я начал о чём-то догадываться. Джойстики выходили из строя от постоянной нагрузки, и мне, в том нежном возрасте, пришлось научиться чистить и паять схемы – я был готов на что угодно, лишь бы оставаться в игре.

Потом была Sega. Подарок бабушки с дедушкой по отцу. Приставка находилась у них, на улице Бекетова. Я мог играть, только когда ездил к ним на выходные. «Comix Zone», «Battle Toads», «Червяк Джим». За субботу я проходил одну игру и заставлял бабушку в воскресенье утром пойти со мной в торговые ряды, чтобы обменять картридж и пройти ещё одну. Если не успевал пройти её за воскресенье, мне приходилось ждать следующих выходных, и это было мучительно. Это научило меня быстро постигать новые системы задач.

Тем временем детский сад незаметно сменился школой. Наша школа считалась хорошей. Но я не понимал, что в ней хорошего. Преподаватели были сломанными людьми. Я видел, как у географички на уроке задралась блуза, а из заднего кармана её брюк торчал шкалик водки. Моя классная руководительница была постоянно кричащим гремлином. Иногда она могла пол-урока заниматься лишь тем, чтобы на кого-то из нас гневаться. Иных доводила до слёз. На классных собраниях убеждала родителей, что английский язык и компьютеры – это от лукавого, и детям они не нужны. В параллельных классах уже вовсю изучали информатику, а мы всё считали яблоки.

Зато в школе я стал больше читать. Моей любимой книгой был «Маленький принц» Экзюпери. Но первой книгой, что я взял в школьной библиотеке, была «Так говорил Заратустра» Ницше. Эффект от неё был немногим лучше, чем от фильма «Оно». Неудивительно, что под конец жизни Ницше свихнулся. Детям такое читать нельзя. Туда же «К генеалогии морали». Контрольный пакет литературы, которую дают в школе, даже близко не подходит детям, от неё себя необходимо ограждать до наступления крепкой зрелости. Литература – это не сиськи-дриськи. Литература – величайший пранк реальности. Безумны все. Просто те, кто умеет складывать слова в предложения, кажутся умнее прочих. И логос поворачивает вспять жизни, повёрнутые вспять.

По-настоящему меня увлекали только книги про динозавров. Тогда я думал, что они исторические, поэтому говорил всем, что хочу стать историком. Ещё мне нравилась греческая мифология. Но больше книг меня всё-таки интересовали видеоигры. Они и научили меня постоянно действовать.

* * *

В PlayStation я впервые сыграл в первом классе. Она была у моего одноклассника Тимы, и это было просто немыслимое чудо. Мы с Тимой проходили «Resident Evil», «Silent Hill», «Dino Crisis». Мы играли, пока наши глаза не начинали лопаться. Тогда отец Тимы вытаскивал меня из квартиры и отводил домой.

Тима был в постоянном конфликте с одной девахой из параллели, Леной. Однажды на перемене я стоял на лестничной площадке вместе с другими и увидел, как Тима убегает от Лены вниз по лестнице. Когда Лена пробегала мимо, я взял и толкнул её в спину. Она рухнула с лестницы мешком с рафинированной мукой и сломала руку. Поднялся неимоверный кипеж. Никто не видел, что это сделал я. Все решили, что виноват Тима. Только я и Тима знали, что он не виноват. И Тима унёс это знание в могилу. Сразу после школы он вышел в окно девятого этажа. Неразделённая любовь. Он говорил ей: Бросишь меня – покончу с собой. Она говорила: Не покончишь. Вот он ей и доказал.

Повсеместный тоталитарный культ любви критически опасен – мои родители поняли это, когда мне было одиннадцать, и запланировали развод. Я увидел, как батёк собирает вещи, и решил: пойду с ним, ведь без меня он пропадёт. Стал тоже собирать вещи: Тетрис, какие-то шмотки, игрушки. Когда мать вступила в глубокое понимание того, что происходит, сорок три мышцы её лица показали нам, что ей это очень не понравилось, а её губы сказали, что я останусь дома. Но я стоял на своём. В итоге я и батёк стали жить с его родителями и Сегой на улице Бекетова. Приглядывать за мамой остался Веня.