Сутки

Я, Олег Борисов, пятьдесят два года от роду, бывший прапорщик внутренних войск, а ныне — официально безработный. В Твери работы для мужика с моей биографией немного: либо грузчиком на склад за копейки, либо вот так.

Агентство по найму называлось скромно — «Щит». Офис располагался в подвале жилого дома на окраине Пролетарского района. Директор, лысый мужик с желтыми от никотина пальцами и глазами без ресниц, протянул мне через стол распечатку.

— Слушай внимательно, Борисов. Место специфическое. График сменный. Сутки ты там один. Потом трое отдыхаешь. Оплата наличными, сразу после смены.

— Что охранять? — спросил я, разглядывая схему проезда. Конечная точка упиралась в глухой лес Калининского района, километрах в тридцати от города.

— Бывший научно-исследовательский комплекс. Проект закрыт еще в девяносто пятом. После этого внутрь самих лабораторий человеческая нога не ступала. Сейчас объект принадлежит частному фонду консервации. Твоя задача проста: обход периметра трижды за смену, проверка замков на внутреннем контуре и контроль датчиков движения. Там их три штуки на весь километр территории. Главное правило — не покидать главный корпус до приезда напарника. Ни при каких обстоятельствах. Даже если услышишь крики или увидишь пожар. Понял?

— Понял, — кивнул я. — А что внутри? Почему такая секретность?

Директор усмехнулся, обнажая металлические коронки.

— Говорят, при Союзе там изучали влияние ДНК насекомых на развитие раковых клеток. Лаборатория под кураторством Комитета. Как по мне, так это очередное отмывание денег при союзе. Ну тебе об этом не нужно беспокоиться. Старьё там одно: ржавчина да бетон. Сутки отсидел в тепле, получил свои «карманные», и гуляй…

Старьём это было назвать сложно. Когда старый «УАЗ» работодателя с дежурным водителем за рулём, пробился сквозь заросли борщевика к главным воротам, я присвистнул. Это был полноценный подземный город. Вернее, его надземная часть — приземистый бетонный куб главного входа, обшитый потемневшим алюминием. Никакой охраны, никаких собак. Только мёртвые прожекторы на вышках.

Мой пост находился в комнате дежурного на первом этаже. Толстые стены глушили любые звуки снаружи. Первый сменщик, мужик лет семидесяти в засаленной служебной форме и копной седых нечёсанных волос, бросил мне на стол связку ключей, и потирая задницу, пожаловался:

— Тяжело на одном месте сидеть: артроз так и давит на суставы.

— А обходы не помогают? — спросил я, принимая ключи и оглядывая комнату.

— Да ну их, — махнул старик. — Чего тут обходить? Не сегодня завтра погонят нас отсюда. Всё,что вокруг увидишь, сносить до чиста будут и по новой заливать бетоном. Утилизация у правительства назрела. Сперва два -три поколения надышаться радиацией, а потом у них утилизация!

Старик ещё долго ворчал себе что-то под нос и размахивал руками до самих ворот. Потом он уселся в машину, и та, разбрасывая грязью, стартовала с места…

Первый обход прошел спокойно. Длинные коридоры, обитые пожелтевшим звукоизолирующим покрытием. Массивные герметичные двери со штурвалами. На дверях — трафаретные надписи: «Сектор-А», «Реакторная заглушка», «Архив. Уровень доступа-0».

На втором часу я нашёл столовую. Огромный зал с кафелем цвета детской неожиданности. На раздаче стояли стальные баки. Я заглянул в один из них — внутри лежал ссохшийся, почерневший комок, который когда-то мог быть картофелем.

В кабинете начальника объекта, на столе, среди рассыпавшихся в труху бумаг, стояла старая фотография. Группа людей в белых халатах улыбается в камеру. У одного из лаборантов глаза густо замазаны черной тушью. Поверх мазни кто-то давно нацарапал гвоздем крест.

К полуночи здание начало жить своей жизнью. Старые системы вентиляции то включались, то затихали с тяжелым вздохом где-то за фальш-панелями. Лампочки дневного света в дальнем конце коридора моргали в такт моему сердцу.

Я заварил себе доширак на маленькой плитке, выданной агентством, сел перед мониторами видеонаблюдения. Восемь камер показывали статичную картинку: пустые коридоры, шлагбаум, небо в сетке Рабица.

И дежурство могло закончиться обычным утром, если бы в 02:17 ночи тишину разорвал звук.

Он шёл не из динамиков прикрепленных к столбам, возвышавшийся над бетонными площадками по всему периметру. Хрип, треск статики, а затем — сухой, механический голос диктора советского радио. Запись шла с помехами, словно её проигрывали с исцарапанной магнитной ленты.

«Внимание персоналу сектора-Б! Код красный. Зафиксирована неконтролируемая утечка нейро-аэрозоля в блоке четыре. Повторяю, код красный...»

Голос оборвался на секунду, сменившись нарастающим воем сирены. Не современной электронной трелью, а тем самым, пробирающим до костей низким рёвом воздушной тревоги из середины прошлого века. Сирена била по барабанным перепонкам, заставляя вибрировать толстое стекло моего смотрового окна.

Красный плафон над дверью дежурки вспыхнул, ослепляя меня.

Сирена выла. Красный свет пульсировал, превращая комнату в сердце какого-то чудовища. По инструкции директора я должен был сидеть на месте. Но ноги уже несли меня к выходу из дежурки. Нужно проверить датчики. Проверить сектор-Б главного подземного лабораторного комплекса. Выяснить, почему автоматика мертвого бункера решила сыграть в страшилки именно в мою первую ночь.

***

Сирена ударила по ушам так, что у меня потемнело в глазах. Низкий рёв не просто звучал — он давил на плечи, заставляя сгибаться пополам. Я выскочил из своей дежурки в главный коридор, и спустившись на два пролёта вниз, оказался перед сейфовой дверью ведущую в лабораторию. Со скрежетом опустив рычаг блокировки, я плечом толкнул дверь и переступил холодный порог.

Красный свет аварийных ламп мигал слишком быстро, превращая обычный сигнал тревоги в мигание проблесковых маячков. От этого стены казались мокрыми и живыми. В самом конце тёмного коридора по бетону метались жуткие тени, но они двигались неправильно: то растягивались до потолка, то сжимались до каких-то уродливых карликов. И тут свет погас. Вместе с красными лампочками. Сирена затихла, словно мне на голову внезапно напялили поролоновый гермошлем.

Я замер, выставив перед собой руку с фонарем. Сердце колотилось где-то в горле. Лёгкие принялись судорожно расширяться, засасывая через рот как можно больше воздуха. Приступ клаустрофобии, размером с грузовик, медленно придавливал грудную клетку.

Я метнулся обратно к двери.Луч света уперся в закрытую створку. Всё. Выхода нет. Возвратный механизм вернул дверь обратно и защёлкнул замок. Нужно искать другой путь или лезть в электрощит, чтобы сбросить ошибку автоматики.

Я развернулся, освещая коридор позади себя, и чуть не упал от страха.

Коридор был заполнен красной пылью. Она висела в воздухе плотным туманом, оседая на стенах бархатными пятнами. Пыль пахла ржавчиной и старыми бинтами. Я шагнул назад, пытаясь нащупать стену, и наступил на что-то твердое. Раздался хруст, как будто я раздавил сухую ветку. Посветив вниз, я увидел россыпь мелких белых осколков. Это были зубы. Человеческие зубы.

В луче фонаря мелькнуло движение под стальной скамьей. Что-то маленькое и быстрое юркнуло туда. Крыса? Здесь?

Я направил свет под сиденье. На трубе отопления сидел старый противогаз. Не валялся, а именно сидел, вцепившись в чугунные рёбра волосатыми паучьими лапами, торчащими из нижнего отдела противогаза. Щупальца извивались, ощупывая батарею, словно искали дорогу. Один из отростков поднялся выше и коснулся стекла очков маски.

И тут я похолодел. Я был уверен, что в противогаз мог забраться какой-нибудь из подопытных пауков, типа птицееда или тарантула. Но внутри стеклянных окуляров кто-то был. Прямо на меня смотрели два человеческих глаза. Они бешено моргали, веки дёргались вверх-вниз со скоростью швейной машинки. Зрачки бегали из стороны в сторону, потом остановились, уставившись через луч фонаря точно на меня. Человеческая голова внутри противогаза смотрела осознанно, тяжело и изучающе.

Я отшатнулся, споткнулся о порог какой-то двери и рухнул на спину. Фонарь вылетел из руки и покатился по полу, высвечивая то кусок стены, то потолок.

— Нет-нет-нет, — зашептал я, отползая на локтях.

Из-под дальней двери лаборатории номер четыре потянул сквозняк. Он принес с собой такой густой запах тухлого мяса, что меня затошнило. Там, за тяжелой сталью, что-то очень большое разлагалось заживо.

Красная пыль в воздухе начала двигаться. Она больше не просто летала — она текла струйками, собираясь в ручейки, которые текли ко мне. Щупальца из противогаза вытянулись еще сильнее, становясь длиннее и толще. Они начали темнеть, превращаясь из серых в багровые, впитывая эту пыль.

Я вскочил на ноги, подобрал фонарик и бросился бежать обратно, к лестнице на второй этаж. К щитовой. Куда угодно, лишь бы подальше от этих моргающих глаз.

Но здание играло со мной.

Тяжелая дверь лестничного пролёта, которую я оставил открытой, сама собой скользнула в пазах и закрылась с глухим ударом. Лязгнули засовы.

Я метнулся к лифту. Створки сомкнулись прямо перед моим носом, едва не прищемив пальцы.

Главный выход заблокирован! Запасной выход заблокирован!

Я оказался в мышеловке. В подземном мешке, который медленно заполнялся багровым туманом. Сверху, сквозь решётки вентиляции, на меня посыпалась та же красная дрянь.

Где-то глубоко внизу, под фундаментом, раздался низкий утробный гул. Бункер вздохнул. Воздух качнулся в мою сторону, затягивая красную пыль в лёгкие. Из темноты дальнего конца коридора донесся тихий, влажный шлепок босых ног по кафелю. Кто-то шел сюда, ступая мягко и тяжело.

Я прижался спиной к стене возле электрощита, схватился за холодный штурвал дверцы и рванул его на себя.

***

Металл обжёг пальцы ледяным холодом, но дверь не поддавалась — её перекосило от времени или чего-то похуже. Позади в коридоре раздался тот самый влажный шлепок. Он был слишком тяжёлым для человека и слишком мягким для ботинка.

Луч моего фонаря метнулся назад по собственной воле. В красном аварийном сумраке стояла фигура. Это должен был быть человек — другой охранник , о котором мне не сказали или один из представителей утилизаторов. Но природа этого существа давно свернула не туда.