Глава первая

Тетрадрахм. Провен, 1285

Фламандец в трёх шагах от моего стола сбивал кожевнику цену на воловьи шкуры и работал при этом руками больше, чем головой, а всякий раз, как локоть шёл вверх, доносило от него кислым салом, старой шерстью и спокойным убеждением, что мытьё выдумали бездельники. Дышал я ртом и считал.

Флорин держался на четырнадцати су и шести денье, генуэзский дукат стоил двенадцать и три, безант брали по восемнадцати, если полновесный, и на четыре меньше, если с обрезанным краем, а такие в тот год попадались чаще прежнего. В Константинополе сменился чеканщик, новый экономил на серебре, и лёгкая монета звенит суше, черепком, а не колоколом, так что разница ложилась мне в пальцы сама. Империи умирают долго и вывешивают о том извещение лет за пятьдесят вперёд, только читают его одни менялы, а народ мы неразговорчивый.

Держится ярмарка на том, что здесь никто никому не верит на слово, и все этим порядком довольны.

Монету у нас кусают, роняют на доску, держат против света и подпиливают край, когда продавец отвернулся. Купец из Ипра не поверит купцу из Асти, пока не возьмёт металл в руку, а потом всё равно потянется к гирькам. Расписки тут не в ходу, залог берут вещью, слово стоит столько, сколько за ним лежит на столе, и в Провене за сто лет никого не обобрали на пустом месте, а разоряются здесь честно, на шерсти и на петухах.

Мимо тащился водонос с двумя глиняными кружками на палке, крича своё «холодная, свежая», хотя вода у него была тёплая и с песком на дне, и знали это все, и покупали, — в мае пить хочется сильнее, чем разбираться. Кот кожевника, тощий и одноглазый, вылез из-под прилавка, потянулся передними лапами и убрался обратно в тень, не найдя в этом дне ничего для себя.

Сошлись они на цене, и у кожевника сделалось лицо человека, которого только что отхлестали по щекам, и полез он в ящик за клеймом, а фламандец принялся распускать кошель — огромный, жёлтый, из свиной кожи, перетянутый ремнём, — и возился с узлом долго, мусоля пальцы. Когда справился, на прилавок посыпалось всё вперемешку: турские гроши, пражские гроши, стерлинги, фламандские двойные, а между ними легла одна маленькая, тусклая, стёртая до слепоты, которую он вытряхнул вместе с прочим.

Взял её глаз раньше, чем голова успела назвать.

— Простите, — окликнул я его. — Монета. Вон та, мелкая. Дадите посмотреть?

Он обернулся всем телом, и открылось лицо красное, плоское, с глазами в щёлках и носом луковицей, а волосы висели сосульками, и между ними шла вша, бурая, деловитая, занятая важным.

— Деньги это. Какая ещё монета.

— Сиракузский тетрадрахм. Чекан третьего века до Рождества. Серебро чистое. Стоит он дороже всего вашего кошеля.

Он моргнул, следом кожевник, и оба уставились на монету, потом на меня, потом друг на друга, и в обмене уместилось всё, что они думали о нашем ремесле вообще.

— Врёт, — решил фламандец.

— Может, и так, — кожевник поскрёб под мышкой. — Только менялы брешут про своё серебро, а про чужое им расчёта нет.

Фламандец поднёс её к самым глазам и повертел. На серебре стояла женская голова в венке, и дельфин под ней, и буквы, которых ни один из двоих прочесть не мог. Греческий в Провене знали трое: священник, который пил, аптекарь, продававший тёртый рог под видом снадобья, и я.

— Сколько?

— Восемь флоринов. Может, десять. Смотря кому продавать.

— Даю четыре.

— Вы не покупаете. Вы продаёте. Мне.

Думал он долго, и работа была видна снаружи, — лоб ходил, как верхний камень на мельнице, и намалывал одно подозрение. С чего бы меняле хотеть эту стёртую мелочь, что ему про неё известно и сколько с него самого можно вытянуть сверху. Вша тем временем дошла до уха и скрылась внутри, кожевник это заметил и отодвинулся на полшага.

— Шесть.

— Пять.

— Пять с половиной.

— Пять и четверть.

— По рукам.

Ладонь у него была мокрая, горячая и пахла салом, и мою руку он задержал дольше нужного, будто она ещё могла ему что-то вернуть.

Фламандец отошёл к своим телегам, запах постоял над столом ещё немного и растворился в общем, а монета осталась лежать тёплая, и женщина на ней смотрела вверх и вправо, мимо всех нас.

Тетрадрахм я убрал в мешочек на поясе, под рубаху, к коже, и он грелся там весь остаток дня, напоминая о себе при каждом наклоне.

* * *

Ярмарка в Провене открывалась в мае и стояла до осени, и за эти четыре месяца городок в две тысячи душ вырастал вшестеро: лавки, навесы, шатры, тюки, бочки, кадки, а между ними люди, и за людьми ещё люди, и поверх всего известняковая пыль, которая лезла в нос, в глаза, в уши и оседала на деньгах. К вечеру их приходилось протирать тряпицей, чтобы отличить золото от меди, и никакого другого богословия я тут не наблюдал.

Стол мой стоял у восточных ворот, между прилавком кожевника и складом генуэзца по имени Саландо, человека маленького, чёрного и вёрткого, у которого глаза бегали быстрее моих и считали не то, что я. Мне доставались курсы, ему чужие карманы, и в каждом из них лежал его процент.

— Мишель, — говорил он каждое утро, отпирая ставни, — ты сегодня менял не тому.

— А кому надо?

— Толстому с вошью. Ему не меняла нужен, ему покупатель нужен. Четыре телеги шерсти и ни одного охотника. Завтра уедет пустой.

— У кожевника он купил.

— Купил, а кожевник ему с прошлого года должен, за петуха. Ставили они на бои, петух был кожевников, птица сдохла, долг остался. Мишель, в Провене монеты — последнее дело. Тут считать надо петухов.

В петушиных долгах он разбирался лучше, чем я в чеканах, и на том стояло его дело. Перец Саландо отпускал больше в долг, под слово, и слово держалось на том, что должник до осени с ярмарки не денется, на будущий год приедет опять, и всякому тут известно, где его место, где лавка и откуда родня.

Тринадцать лет я слушал его про перец, про долги и про дочь. Джованна приходила по вторникам за сдачей и разглядывала меня с интересом, который у молодых женщин быстро переходит в расчёт. Ей было семнадцать, потом двадцать два, к тому лету двадцать шесть, а мне все эти годы тридцать.

Заметила она первой и сказала отцу, а отец объяснил ей, что менялы не стареют, — они не живут, а считают, и годы проходят по счетоводу, как по придорожному камню, ничего на нём не задев. Джованна отцу не поверила, вышла замуж за мясника, мясник старел исправно, и на том вопрос закрылся к общему удовольствию, только ненадолго. Человека, который не меняется, замечают женщины и священники, и женщина, выйдя замуж, о нём забывает, а священник заносит его в книгу.

* * *

Перед вечерней к столу подошла женщина из третьего ряда, где варят бобы, — крупная, в подоткнутом переднике, с правой рукой, ошпаренной до красноты, и рука эта шла у неё на отлёте, сама по себе.

— Погляди, добрый человек. Не спится мне с ним.

Турский грош лежал передо мной как ему положено, и король на нём сидел королём, и крест был на месте, но взял я его на палец, бросил на доску, и звук пришёл короткий и глухой, без хвоста, а когда провёл ногтем по ободу, где стирается раньше всего, из-под серебра вышла серая мякоть.

— Свинец, — объявил я. — Посеребрён скверно, поле ещё держится, а обод уже сошёл.

Она подобрала передник обеими руками, будто в нём сделалось холодно.

— Тут моей выручки на четыре дня.

— Бобы уже съедены. Гроша нет.

— Кто дал-то? — влез Саландо, и над мешками возникла его голова, круглая и любопытная, как у черепахи.

Ответила она не думая, — стало быть, перебирала это весь день, — и описала малого в кожаной куртке, худого, с рыжей ссадиной на шее от натёртой лямки, который ел стоя, торопился, дал грош и сдачи не взял.

Дальше всё пошло без меня и скорее, чем я успел убрать грош с доски. Позвали пристава, тот отрядил двоих к обозным навесам, и через четверть часа парня привели, держа под локти, лет ему выходило семнадцать, и первое, что он выговорил, — «мне его самому дали».

Обозный старшина подтвердил, что малому в тот день и правда платили за неделю, а кто именно, вспоминать не стал, и правильно сделал, — память тут обходится дорого.

— Меняла, — обратился ко мне пристав, человек в летах, с бородавкой у переносицы и с одним последним делом до ужина. — Скажи при всех. Монета фальшивая?

— Свинец с серебром. Вес меньше на два грана. Звон глухой. Обод стёрт до основы.

— Ты подтверждаешь?

— Я говорю про металл.

Металла хватило, а остальное пристав добрал сам.

Ярмарочный суд решает в тот же час, и держать обозного парня на четвёртой неделе торга было негде и незачем, и повели его к кузнечному ряду. Торговка требухой бросила прилавок на соседку, мальчишки обогнали всех бегом, и шли за парнем весело, как ходят на чужую беду.

Железо грели недолго, парня прихватили двое и справились неловко, так что кузнец примерился дважды. Шёл ему двадцать шестой год, от старшего мастера он откупился только что, и клеймо выпало ставить впервые, а до вечера потом никого не подпускал к горну и бил по холодному. Пока держали, парень не издал ни звука, и когда прижгли, тоже, а закричал после, когда отпустили руку, и крик вышел удивлённый, будто он до последнего рассчитывал на другое.

Клеймят на правую, чтобы видно было при рукопожатии, и ни бумаги на это не идёт, ни записи, ни расхода. Приложат железо, и вся Шампань узнаёт о человеке всё, что ей нужно, с первого взгляда на ладонь. Дешевле способа предупредить соседа тут пока не выдумали.

В обоз до Труа его теперь не возьмут, а он туда и собирался, — брат у него там при кожевенных чанах и обещал место.

Женщина вернулась к котлу и до темноты перебирала бобы левой рукой, откладывая дурные, а правая лежала у неё на колене ладонью вверх.

У горна постояли ещё немного и разошлись по своим делам, а один человек остался и глядел не на парня. Стоял он с краю, в сером дорожном плаще без вышивки, и смотрел через головы на мой стол, а когда я поднял глаза, отвернулся не спеша, будто вещь была уже рассмотрена. Отметил я это и к вечеру забыл. Через восточные ворота проходит за день тысяча человек, и половина из них в сером.

Сам я к горну не ходил, а довесил партию пармских дукатов, отложил три лёгких влево и, когда ряд наполнился обратно, спросил у Саландо, кто в Провене берёт обозных без бумаг.

— Двое, — отозвался Саландо. — Винокур с южной дороги и старый Юг, что возит камень. Юг не спрашивает, у него самого клеймо, с молодости.

Имя я записал на обороте таблицы, между курсом безанта и пометкой о шерсти, и дошло ли оно до малого, мне неизвестно до сих пор. К приставу я в тот день больше не подходил.

— Теперь тебе понесут всё, — заметил Саландо, придвигая мне ящик с гирьками. — Прошлый год носили к аптекарю. Он врал.