Игры с дьяволом

Н.Р.Р.

Время ущербно, время однолинейно, в отличие от иных проявлений космоса. Время убийственно демонизирует над смыслом бытия. Разум, приспосабливающийся к уловкам времени, скрывается и само выражается в телесной сути. Время — убивающее, уносящее облики души. Орудие разума и спасение — лишь память безмолвная.

Рабство во времени, и Царство Божие... Путь, намеченный не разумом, а бытием. Время лишь инструмент в Божественном промысле.

Любовь — Божественна. Любовь — сущность бытия, рождается во времени и теряется в лабиринтах его.

Неприметно, подобно весеннему дыханию, она вошла в лавку антиквара, поздоровалась изящным кивком головы, недолго выбирая, нашла нужную вещицу и, расплатившись, собиралась уходить.

Антиквар, лишь теперь мельком глянув на неё, успел поблагодарить за покупку:

— Знаете, скоро поступят предметы, подобные той вещице, что Вы приобрели. Можете заглядывать.

Девушка улыбнулась, отодвинула с глаз золотистые волосы, и призналась, что уезжает далеко, но может статься, когда-нибудь вернется и, тогда непременно посетит эту уютную антикварную лавку.

Она ушла. Антиквар переключился на других посетителей, и до поры до времени позабыл о ней. Но тревога, беспокойство не отступали. Он осознал, что девушка была избранной, необыкновенной и неповторимой. Как он мог отпустить ее просто так, долгие и долгие годы ожидая именно ее появления. Хотя и не представлял, как, как сумел бы задержать ее, объясниться... Если б она была суеверной, выслушала бы его бред о прошлой, неповторимой, когда-то трагичной, но вечной безумной жизни...

Может, она не поверила бы, но была бы благодарна за чудесную сказку и ушла бы улыбаясь. Так могло и должно было случиться. Но он упустил мгновенье во вселенской круговерти и не опознал ее: хотя образ ее носил с юношеских времен... От досады не знал, куда деться. И так жизнь без особых приключений катится к вечности. И предназначенные Господом несколько тысяч земных дней и ночей, неужто проживет, не приобретя покоя, ненасытно тоскуя о ней.

Прошли, прокатились дни, недели. Жизненная суета реже давала передышки от нескончаемой круговерти. Но стоило ему уединиться, и всплывал в памяти образ ее: точнее не сам образ, а всплеск того очарования, что она оставила. Время неумолимо стерло бы из памяти черты ее лица, если бы не те неисчислимые рисунки...

Он знал, что на свет рождена та единственная во вселенной, угодная его душе. В выходной, в церкви, перед образом Сына Божьего, зажёг свечу, поблагодарил Всевышнего, что возродил ее в земной жизни, хотя и с опозданием. И, постепенно смиряясь с действительностью, с годами, пришел к грустному и неизбежному выводу, что даже при встрече не станет возмущать ее слух небылицами, не будет волновать девичью душу. Мечтал, да, мечтал бы о ее постоянном присутствии в своей жизни. А ее отсутствие — он был уверен, — навсегда привело бы к духовному опустошению. Да, он не только осознавал, но и был убежден, что ее рождение — это возрождение духовного ее образа. Но она — дитя своего времени, как и он, и это усугубляло страдания. Как восприняла бы эта юная особа поколения нового тысячелетия и наступившей эры Водолея реалии прошедших мрачных времен...

Опрометчивый поступок с его Стороны отпугнул бы ее, и если бы в ее подсознании возникли события прошлого, она волей своей, или с чьей-то помощью постаралась бы стереть из памяти этот кошмар, и жила бы счастливой, хоть и чуждой жизнью. А он сам-то что? Молодость давно миновала. Но не в душе. Как сбросить груз времени?

Видавшие смерть блаженны. Смысл в самой жизни и осмыслении страдания души. С годами любовь хлынула ко всем созданиям Божьим. Он обожал младенцев. Тяжко было, если за день не встречал хоть одного, прогуливающегося с мамой ли, с бабушкой, с папой... И они, эти земные ангелы, улыбались ему своими святыми, невинными устами. Он молился за них, благословлял тайком, чтобы не смущать родителей, осенял крестом. Свободное время уделял внучатам старшей сестры, и сестры-близняшки заманили его в свой детский мирок, и он, взрослый человек, играл с ними в детские игры, забавлял, прогуливал по зоопарку, каруселям, и конечно, по дебрям дендропарка.

В одиночестве любил созерцать природу. В уединении, в глубине парка. И деревья, как оркестр, звучали, исполняя нечто неизведанное. И птичий гам, вперемежку с шелестом листьев. Пернатые воспевали любовь, заманивая суженых. Трели, чириканье, воркованье... И половодье чувств, запахов, красок давали разуму возвыситься над телесным в неизведанные духовные просторы, где блаженствовал, ощущая, чувствуя, но... не зрея. Земному существу невозможно переместиться в эфемерные пространства.

Остепененный жизненными коллизиями, обитая среди вещей прошедших времен, усмиряя взбунтовавшийся дух от бесконечных условностей и стереотипов окружающей действительности, преданный любви возвышенной, готовностью самопожертвования ради её присутствия, сейчас, когда надежды, кажется, иссякли, и увядающая тоска напоминала вскользь, словно аккорд мелодии, блаженные чувства проникали, растворяясь и усмиряясь иными эмоциями, и затерялись бы в извилинах памяти, как в вечереющей прохладе, несущей на своих волнах отблеск тоски иных времён, — вдруг необъяснимо дрогнуло сердце. Выскочил из лавки. Журавли пролетали над городом. Небо, озарённое закатными лучами, просияло страстью бесконечного. Он был уверен, она появится, несомненно. Ожидание стало зовом в пространстве, зовом ее облика, зовом к спасению его души ею...

Вошёл обратно в лавку, присел, углубляясь в раздумья. И... будто солнышко засияло в лавке. Дыхание антиквара перехватило. Не только дышать, боялся пошевельнуться, чтобы видение в образе девушки не исчезло. Вся она сияла приветливостью очей, улыбки, изящных ручек... Очки придавали особенный шарм, приближая к душе, подобно близкому человеку...

— Здравствуйте! — Как будто мелодия вырвалась из её уст.

— Добро пожаловать, барышня. Значит, приехали издалека?

— Вернулась на днях. Знаете, почему-то часто вспоминала Вашу лавку, и мне непременно захотелось побывать здесь. И ещё... Простите за дерзость, но спрошу из чистого любопытства. Не знаю почему, кажется, и до прошлой встречи где-то я Вас видела.

Может, мы родственники? Или Вы знаете моих родителей? Или... предков?

— Ваших предков? — разволновался антиквар, чуть не проговорившись, что в ней заговорила генетическая память. Не было сомнения. Это она, сияющая, стройная, милая, с умными, всепрощающими глазами, со светлыми, гладкими волосами, постриженная под Мерилин Монро. И улыбка у ней невинная, с ямочками на щечках, голос мягкий, не ранящий, с сострадательной интонацией. Каждое слово задевало глубинные струны человеческой души.

— А разве это невозможно? Дома, листая фотоальбом давних времен, увидела фотографию, так похожую на Вас. Простите, если говорю странное, но это так. Я даже принесла фотографию. Вот, поглядите. — Она достала из сумочки снимок столетней давности и протянула антиквару. Он взял фотографию, внимательно посмотрел, и сказал задумчиво:

— Здесь нет лиц у людей. Но это объяснимо. Вам просто казалось, что я на фотографии. Это Ваше воображение.

— Но я правду говорю, — смущённо произнесла девушка, взяв обратно фотографию, побледнела, взглянув на нее, окончательно растерявшись.

— Пожалуйста, не смущайтесь. Это объяснимо.

— Но, я много раз смотрела на это фото. Уверяю...

— Я верю, барышня. Если позволите, можно узнать Ваше имя? Так было бы лучше. Сначала представлюсь. Меня зовут Леонидом, или Лео.

— Спасибо, Лео за понимание. С Вами приятно беседовать. Будем знакомы. И... лучше бы мы и правда были бы родственниками. А зовут меня Анабеллой.

— Я всегда знал, что тебя так должны звать. Я знал.

— Знали?..

— Всё объяснимо, Анабелла, всё объяснимо. Но со временем, хорошо?

— Прости, Лео. Почему не сейчас? Вы, как мой дед, выражаете мысль такими словами, что невозможно понять.

— Очень любопытно: сравнить меня с дедом. Мы с твоим дедом не привыкли объясняться современным сленгом.

— Нет, что Вы, я не имела ввиду Ваши годы. Для родственных душ не возраст барьер, а воспоминания, притаившиеся в извилинах мозга. Простите, я утомляю, наверно. Мой дед намного старше, но говорил, что изнашивается материальная оболочка, а духом он чувствует себя моложе меня.

— Да, чудной Ваш дед, если сохранил юношеский задор. Ты и его спрашивала о фотографии?

— Спрашивала. Но он странно себя повёл. Отмахнулся от неё, как от огня. Я никогда не видела его таким испуганным. На следующий день он зашёл в мою комнату. Я работала на компьютере. Присел у стола, и говорил тихим ласковым голосом, к которому я привыкла с детства, слушая его рассказы о девочке, путешествующей во времени. Он сказал, что эти рассказы — обо мне. И что он вернётся охранять меня в прошлом... Я знала, что дед меня безумно любит, и поняла эти слова, как выражение чувств. Мы побеседовали и он, видя мою занятость, уходя произнес, что, слава Богу, мне неведомо прошлое. Потом осенил крестом и ушел.

— А после не говорила с ним?

— Дед ночью умер. Два месяца назад похоронили.

— Извини, извини, Анабелла. Я не подумал...

— А кто мог подумать? Я в растерянности. Его слова, его уход, и вот, история с фотографией... Простите, скоро покупатели придут. Мне лучше уйти.

— Ты всегда так любезна со своими собеседниками?

— А что?...

— А то, что всего пару минут назад ты чуть не называешь меня родственником, а сейчас уже собираешься прощаться. Ты не подумала, что это может стать таким же прощанием, как с дедом?

— Боже упаси, что Вы говорите! Я не думала, что Вы воспримете всё всерьёз. Посмеётесь, и всё.

В природе не бывает ничего случайного. Над чем смеяться? Над собственным прошлым? Там, на фотографии, была ведь рядом с мужчиной девушка, не правда ли?

— Да, действительно. Значит Вам эта история известна? Значит, и деда Вы знали?

— Нет, и деда я не знал. Но догадывался, что на свете должна была родиться ты, появиться в моей жизни.

— В Вашей жизни?.. Мы... мы родственники, да?..

— На земле все души родственны.

— Я так и думала, что Вы не посмеётесь над моими догадками. Спасибо, Лео, спасибо тебе, — вся сияя, радостно проговорила она.

— Да, судьба являет людей на свет по своему замыслу, так что ты опоздала с рождением. Но всё равно спасибо провидению, что ты есть, и дед правильно благословлял, наставлял. Лучше бы тебе не ворошить прошлое. Действительно, время попрощаться.

Анабелла удивленно смотрела на антиквара, ожидая разъяснений. Но он уже сожалел, что сболтнул лишнего.

— Теперь я точно никуда не уйду. Не надо меня прогонять, — сказала Анабелла.

— Извини, показалось, ты спешишь. — Лео растерялся. Он думал, что ее ошеломит услышанное. Он, конечно, хотел, чтобы она осталась, и они побеседовали бы непринужденно. А душа была пьяна её присутствием, торжествуя над жестоким временем, душа встретила свою избранницу.

Но теперь, когда его земная жизнь приближается к пятому десятилетию, а она такая яркая, с умопомрачительным обаянием... В свои преклонные года негоже мечтать о большем, чем Бог дал. И не нужно было говорить лишнего. Для слов не существует времени... Теперь, когда она стояла рядом, у него не возникало юношеского влечения, влечение к ней. Одно то, что он наяву зрит её, слышит ее мелодичный голос, думы, обуревающие девичье чело, значили более, чем благодать, так как в иные времена, насмехаясь над ним, посланник зла изрек ему: «Когда отстану от тебя, в немощи познаешь свою любовь и ни отчаянный крик души, ни зов к Богу не изменят твою участь».

— Я не прошу извинения, я лишь молю о понимании. Простите, у Вас слеза. Почему, почему?..

— Слеза отчаяния, Анабелла. Не обращай внимания. Тебе трудно будет понять.

— Может и трудно, но я чувствую твою боль. Пожалуйста, объясни мне, расскажи всю историю, связанную с нами.

— С нами, говоришь? — У антиквара сердце дрогнуло. Ему показалось, он ослышался, или Анабелла не так выразила мысль.

— Да, с нами. Потому что... Потому что, когда была здесь в первый раз, поняла, почувствовала, что наши судьбы как-то соприкасались, и то недосягаемое для моей памяти или сознания прошлое, постоянно тревожило меня, не давало покоя, преследовало. Сейчас, рядом с Вами, я спокойна и в душе покой. Правда, странно, наверно, это слышать, и Вы, наверняка, думаете, пришла чокнутая и разглагольствует о своих фантазиях. Простите, но я... но Вы... Нет, говорю лишнее, совсем растерялась.

— Не волнуйся. То, что ты говоришь, мне понятно. Не надо уничижать свои мысли. Они не сущность твоя. Образ твой в иных измерениях. — Лео привстал, дрожащей рукой прикоснулся к рукаву ее изящной блузки с вышитым орнаментом, и продолжил говорить тихим, ровным голосом:

— Я благодарен, что ты считаешь меня близким тебе человеком. Ты барышня из далеких сибирских краев.

— Почему далеких? Расстояние для души разве что значит? — Видно, замешательство Анабеллы прошло, и она, улыбаясь, доверительно смотрела на антиквара, но, уловив в его взгляде грусть, одиночество, сама погрустнела.

— Это у Вас обручальное кольцо?

— Да, мы любим друг друга. Через год закончим учебу и сыграем свадьбу. Правда, он в журналистике, а я на юридическом.

— Ну, незнакомка из прошедших времен, значит, решила стать судьёй и вершить людские судьбы?

— Ой, до этого ещё далеко. Я благодарна очень, очень... Если бы Вы знали, если...

— Всё понятно, не волнуйся, ради Бога, Анабелла. Я давно ничему не удивляюсь. Божье благо, что ты есть. Я буду молиться за тебя. Всегда, всегда...

— Будете в наших краях, приходите. Я буду рада, и сестра, и мама. Можно, я оставлю адрес, телефон?

— А ты... уезжаешь?

— Да, но скоро вернусь. И тогда, обещайте, что расскажите все о прошлом, касающимся нас. Да, забыла сказать, по паспорту меня Еленой зовут. Это дед наперекор всем назвал меня Анабеллой, и все привыкли к этому, и, конечно, я сама.

— Мудрым был дед. Мог бы о многом рассказать.

— Да, так случилось, — хворал, не жаловался ни на что. Для меня, для мамы, для сестренки была катастрофой его внезапная смерть.

— Я сочувствую тебе, Анабелла. Скажи, дед вел дневники или что-то подобное?