© Саша Мельцер, текст, 2025

© АО «Издательский Дом Мещерякова», 2025

* * *

Всем, кто идет к своей цели. Не сдавайтесь.

Моей маме, которая сделала для меня все и даже больше.

Пролог

13 апреля 2020 года

Шахматная доска расплывалась перед глазами, и ладья противника сливалась с его ферзем. За окном лил дождь. Проклятый аргентинский климат: осень в привычную нам весну и удушливая влажность мешали мне жить. Но с подводной лодки деваться было некуда: передо мной противник, нажимавший на кнопку шахматных часов после каждого сделанного хода.

Мы уже разыграли защиту Грюнфельда^[1][2] и подобрались к миттельшпилю^[3].

Фигуры казались чужими – я прикасался к ним, но не чувствовал их. Сдвинув коня на c6, я нажал на таймер и закрыл глаза. На лбу выступила испарина от нервного напряжения, и пальцы сводило мелкой судорогой. Казалось, еще чуть-чуть, и у меня остановится сердце. Оппонент сидел с таким каменным лицом, словно наша партия для него ничего не стоила.

Я себе не принадлежал больше – страх когтями сжал мне горло. Дышать становилось нечем.

Пока противник думал над своим ходом, я мельком огляделся. Вокруг – толпа любопытных зрителей, затаивших дыхание в ожидании следующего хода. У меня больше не было той пресловутой фортуны, на которую я мог надеяться раньше: сейчас оставалось рассчитывать только на собственный разум. Но и тот затуманился от усталости.

Я понимал, что уже проиграл, но все равно сражался.

Ход противника белым ферзем на g7 стал детонатором для начала молчаливой паники: мне захотелось все закончить сейчас. Он почти объявил мне гарде^[4] – напал на ферзя. Надо было собраться, но высчитывать удачные ходы я не мог. Фигуры отталкивали меня, словно я в чем-то перед ними провинился.

Я запечатал ход^[5] на листе.

– I want to postpone the game^[6], – решительно сказал я, подняв взгляд на подошедшего судью.

Арбитр забрал листок с записанным ходом и на английском объявил, что партия откладывается до завтрашнего дня. Мне хотелось поскорее выйти на воздух, поэтому я выскочил из турнирного зала в числе первых.

Я себя не чувствовал. Все тело было не моим: атмосфера поражения и страха будто заковала меня в кандалы. В зале словно играл кто-то другой, а не я. Мой мерзкий двойник, присутствие которого хотелось выжечь чистым пламенем. За мной наверняка ринулась команда, но говорить с ними мне не хотелось. Сначала – воздух, потом – все остальное.

Распахнув тяжелую металлическую дверь, я сделал шаг и сразу попал под дождь. Проклятый Буэнос-Айрес! Даже в Петербурге таких ливней почти нет.

– Рудольф, что происходит?

Меня за локоть схватил тренер. Александр Иваныч смотрел пронзительными серыми глазами. Добрейшей души человеком он был, и даже сейчас, несмотря на миллион неоправданных ожиданий, пытался меня не осуждать.

Но поздно – я сам себе вынес приговор, когда смирился с грядущим поражением. Биться сил уже не было. И перерыв до завтра вряд ли вернул бы мне прежнюю форму.

– Цугцванг, – прошептал я, подняв лицо к небу. – Любой ход ведет к поражению.

Горизонт был пасмурным, под стать настроению. Холодные жесткие капли болезненно били по щекам, даря живительную прохладу. То ли в зале было слишком душно, то ли я просто перенервничал, и теперь меня бросало в жар.

– С ума сошел? Решающая партия. Если ты ее сольешь – мы поедем домой в Петербург. И тогда не видать тебе ни турнира претендентов, ни звания гроссмейстера…

– Не вижу доски. Я не могу думать, фигуры плывут, – с отчаянием в голосе прошептал я. – Они все неживые.

Александр Иваныч вздохнул. Тренер выглядел посуровевшим и разочарованным. Я сам себя ненавидел за то, что происходило: важнейшая партия в моей жизни и дальнейшая карьера шахматиста летели на разбитой колеснице в пропасть.

– Соберись, тебе восемнадцать лет. Ты уже не маленький, чтобы носиться с тобой, как с тринадцатилетним подростком! Рудольф, мы все в тебя верим. Твой отец тоже.

Напоминание о папе вызвало волну душащей паники. Горло неприятно сдавило, и я нервно прокашлялся. Но тут же закивал – конечно, я ни на секунду не забывал о бдительном отцовском контроле.

– Выложусь на полную, – пообещал я.

И сам себе не поверил. В завтрашней партии я проиграл.

Часть первая. Королевский гамбит^[7]

Глава 1

Осень 2016 года

В школьном медицинском кабинете воняло лекарствами. Грузная медсестра сидела напротив меня и спешно заполняла медицинскую карту. Из носа у меня торчал ватный тампон, останавливающий кровь, а сам я расселся на высокой белой кушетке, безвольно покачивая не достававшими до пола ногами. На стенах висели разноцветные медицинские плакаты, и я в растерянности скользил по ним взглядом.

Сегодня я потерял сознание прямо на уроке биологии, а после этого у меня пошла из носа кровь. Испуганная медсестра грозилась вызвать скорую, но я убедил ее сначала позвонить отцу: врачам из медицинской бригады тот бы точно не обрадовался. Кровь уже почти остановилась, но голова все равно слегка кружилась, а еще меня ужасно клонило в сон.

– Ну что ты, молодец, не весел?

Медсестра посмотрела на меня, и ее взгляд тут же потеплел. Скромно уставившись на свои школьные кожаные туфли, я только нервно дернул плечами и промолчал.

– И часто сознание теряешь? – полюбопытствовала она, вертя в толстых пальцах ручку. – А кровь из носа с какой периодичностью идет?

– Раз в неделю… – еле слышно пробормотал я. – Иногда чаще, иногда реже. Короче, когда как.

Медсестра крякнула и неодобрительно покачала головой. Стул под ней, будто готовый сломаться, противно скрипнул. Женщина, застегнув верхнюю пуговицу застиранного халата, приблизилась ко мне. Сначала она светила мне в глаза фонариком, а потом сунула под мышку градусник. Температура была, по ее словам, субфебрильная – тридцать семь и три.

– Много за уроками сидишь? – предположила она. – Видать, переутомление. Вот учителя, вообще вас не жалеют! Казалось бы, только восьмой класс!

– У меня много дополнительных… – признался я, пряча взгляд, а потом начал загибать пальцы. – Танцы, плавание, шахматы, английский, китайский.

– Сколько всего! – ахнула медсестра, всплеснув руками. – А когда же ты отдыхаешь?

– Иногда по воскресеньям, когда у меня нет танцев. – Я устало закрыл глаза, откинувшись спиной на блеклую штукатурку.

Медсестра, неодобрительно покачав головой, вернулась к заполнению медицинской карты. Слышалось только тиканье часов и поскрипывание ручки. Потихоньку я начал проваливаться в липкую дремоту. Проснувшись в пять сорок утра, я не успел даже позавтракать перед дополнительными по китайскому.

По всему городу меня возил отцовский водитель, поэтому дремать я мог хотя бы в машине. Неглубокий, отрывистый сон по чуть-чуть восстанавливал силы, которые тут же тратились на школу или очередную секцию.

– Твой отец должен скоро приехать.

По спине заскользил навязчивый холодок, и сон сразу прошел. Светлые волоски на руках под рубашкой встали дыбом. Я выпрямился, плечи мои распрямились, будто я желал расправить несуществующие крылья, но на деле – хотелось съежиться и забраться под лавку.

Отцовские шаги в коридоре я узнал сразу же. Мои ладони вмиг вспотели, губы пересохли, и мне пришлось их нервно облизать.

– Что случилось?! – с ходу спросил папа, распахнув дверь.

Он вперился хищным взглядом в медсестру, а та поежилась – я видел, как она еле заметно дернулась в кресле.

– Рудольф упал в обморок на уроке биологии, – начала она спешно. – А потом у него пошла из носа кровь. И знаете, Всеволод Андреевич, не удивительно! У него столько дополнительных занятий! У вашего сына страшное переутомление…

Папа мельком посмотрел на меня, а я, опустив неловко взгляд, захотел исчезнуть. Отец медленно приблизился, и его цепкие пальцы приподняли мое лицо за подбородок. Холодный взгляд серых глаз изучил мою наверняка побледневшую физиономию, а потом отец быстро, словно от отвращения, отдернул руку и вытер ее о пиджак. Моя голова безвольно мотнулась в сторону и опять поникла.

– Бестолочь, – процедил он.

– Рудольф, выйди, пожалуйста. Нам нужно поговорить с твоим отцом.

Еле сдерживая нервную улыбку, я спрыгнул с кушетки, чуть покачнувшись от вновь помутневшего сознания, и вылетел из кабинета вон. Коридор пустовал, все ученики сидели по кабинетам или уже разошлись домой. Мне было слишком интересно, о чем говорили в кабинете, поэтому я прижался ухом к щелке между косяком и дверью.

– Всеволод Андреевич, – мягко произнесла медсестра, – понимаете, подростку в четырнадцать лет нужно отдыхать больше. У него еще слабый организм, и такое количество занятий ведет к нервному истощению и упадку сил. Все признаки очевидны!

Лица папы видно не было, но я представлял, как оно скривилось от этих слов.

– И что вы предлагаете?

– Во-первых, сократить число секций. Одной было бы вполне достаточно с учетом того, что в нашем лицее усложненная программа. А во-вторых, сейчас бы я предложила поездку в санаторий.

– Какой еще санаторий?! Разгар учебного года…

– Я дам вам буклет. Да где же он? А, вот! Отличный пансионат, свежий воздух, прекрасные врачи. Недельки на три! Мальчику надо восстановить силы, вы же не хотите последствий.

– Естественно, не хочу, – отчеканил отец.

– Вы уж, пожалуйста, прислушайтесь. Иначе мне придется сообщить директору и в районную поликлинику. А там могут начать разбирательство.

– Давайте сюда визитку.

Поняв, что их разговор подходит к концу, я попятился. Не хватало только, чтоб меня застукали за подслушиванием. Отец еще порог кабинета не переступил, а я уже понял, что воздух вокруг него искрится от ярости.

Его взгляд скользнул по мне, и одним кивком головы папа велел мне следовать за ним. С покорностью я двинулся к выходу из школы, а ноги меня еле несли – такими слабыми и ватными они внезапно оказались.

Он молча шел до машины, и эта тишина не предвещала теплого разговора по душам.

– Ты можешь шевелиться? – с раздражением обернулся отец, и я засеменил за ним быстрее.

Его темно-синий «мерседес» был припаркован у самых школьных ворот. Как отец собирался вести машину в таком состоянии, я не знал: у него подрагивали руки, а на скулах играли желваки. Едва я забрался в автомобиль, мне захотелось слиться с сиденьем. Отец курил на улице. Сигарета быстро тлела, а папины затяжки были поспешными и нервными.

Наконец он сел за руль, и его пальцы крепко сжали кожаную оплетку.

– Ты должен был сразу позвонить мне!

– Я упал в обморок… Я и так попросил…

– Скажи на милость, почему ты не остался дома, если было плохо?!

Я замялся, судорожно пытаясь пристегнуть ремень безопасности, но пряжка никак не хотела попадать в защелку. Вырвав у меня из рук ремень и что-то зашипев себе под нос, отец пристегнул меня сам.

– Санаторий ему. Поедешь теперь развлекаться! – выплюнул он. – С нагрузками он не справляется. Тоже мне. Щенок!

Он завел машину, и двигатель начал рычать, прогреваясь. Отец продолжал бормотать, но я немного расслабился: если до сих пор не ударил, значит, опасность миновала. Одна только перспектива провести несколько недель подальше от дома заставила меня улыбнуться.

Но я все еще не был уверен, что отец в действительности позволит мне уехать: обычно столь резко принятые решения никогда не доходили до их исполнения. Папа мог сейчас пообещать мне что угодно, а на деле оставить все висеть в воздухе. Но я все равно продолжал надеяться.

– Еще и на секции ходить ленится! Если бы у меня было столько возможностей, сколько у тебя.

Я не ответил, молча смотря перед собой, и даже не заметил, как у меня из носа опять пошла кровь. Тягучие капли упали на белую рубашку, и только тогда я опомнился, резко зажимая пальцами нос.

Отец покосился на меня. Из бардачка между нашими сиденьями он одной рукой вытащил салфетки, пока мы стояли у светофора на перекрестке. Папа сам приложил мне салфетку к носу, надеясь унять кровотечение, но тонкая бумага быстро напиталась алым, и я перехватил ее пальцами.

На рубашку все равно попали пятна крови.

– Я не хотел ее испачкать… – прошептал я, вздохнув.

– Ира постирает, – устало покачал головой отец.

Моя голова сама собой привалилась к стеклу, потяжелев, и я провалился в тревожную липкую дремоту. До дома ехать было далеко – мы жили за городом, а мой лицей находился почти в самом центре Петербурга.

Я проснулся, когда мы заезжали в ворота. Папа открыл их с брелока и кивнул охране, высунувшейся со своего поста. Он не стал заводить «мерседес» в гараж, а довез меня до входной двери, из которой выскочила горничная.

– Ира проводит тебя в комнату, – сухо бросил отец. – Я отъеду по работе. На секции позвоню и предупрежу, что тебя не будет. Поспи, Рудольф. Надеюсь, к ужину ты придешь в норму.

Я поспешно кивнул и вылез из машины. Мы никогда не прощались.

Горничная – моя бывшая няня – тут же приветливо раскинула руки в сторону, призывая меня к объятиям. И я, подбежав, мгновенно уткнулся Ире в плечо, не обратив внимания на то, что испачкал ей платье кровоточащим носом.

Наш дом больше напоминал музей или картинную галерею. Отец настоял, чтобы все было в мраморе: лестница, полы и даже подоконники. Когда я бегал по особняку босиком, у меня всегда замерзали ноги. В центре гостиной висела качественная репродукция «Апофеоза войны» Верещагина, рядом – «Последний день Помпеи» Брюллова. Каждый раз, когда я проходил мимо них, мне становилось не по себе.

В собственном доме я ощущал себя бесприютным и неприкаянным, будто никак не мог найти себе места. И стены, и позолоченные перила, и мраморные подоконники казались невыразительными и безжизненными.

Моя спальня находилась на втором этаже рядом с отцовской. Наши комнаты отделяла только ванная, в которой я отмокал почти каждый день. Вода снимала напряжение. Сейчас тоже хотелось нырнуть: хоть в бассейн, находившийся в цоколе, хоть в джакузи – куда угодно, лишь бы смыть с себя сегодняшний день. Но Ира довела меня до спальни и дождалась, пока я сниму рубашку.

«Наверное, хочет застирать кровь», – решил я и протянул ей заляпанную красным одежду.

– Поспи, – ласково сказала горничная, когда я снял школьные брюки и забрался в кровать.

Ее рука ласково подоткнула мне одеяло. Иногда я мечтал о такой матери, как она, – заботливой, светлой, с искрящимся взглядом добрых карих глаз. Но для меня это были лишь непозволительно роскошные грезы: родную мать я не знал, а Ира просто няня, хорошо исполнявшая свою работу.

В жизни моей присутствовал только отец, который хотел дать мне все.

– Хорошо, – согласился я. – Во сколько он вернется?

– К семи.

Время его возвращения не менялось из года в год. По приходе домой отец всегда делал одно и то же: разваливался в кресле, наливал бокал виски, закинув в него специальные охлажденные камни. Иногда он доставал сигару. Отцовский распорядок не менялся, оставаясь таким же предсказуемым, как и дожди в июльском Петербурге.

Но сейчас невыносимо было думать о папе и его возвращении, поэтому я провалился в беспокойный сон. И мерещились мне огромные шахматные фигуры, которые хотели раздавить совсем крошечного меня. Вместо короля стоял отец и руководил движением пешек. Сквозь сон я понимал, что все происходящее нереально, но от ужаса ноги мои дергались, сведенные легкой судорогой.

Я уже почти проснулся, когда услышал, что дверь в комнату тихонько открылась.

– Просыпайся, – раздался голос Иры над моим ухом. – Отец хочет тебя видеть. Он в гостиной.

Сквозь остатки сна я вяло кивнул, пытаясь проснуться окончательно. Я бы с удовольствием лег спать до самого утра снова, чтобы отдохнуть еще часов двенадцать. Но нужно было идти, пока я не заставил отца слишком долго ждать.

– Ну как ты? – поинтересовался он, едва я перешагнул порог гостиной.

Босыми ногами я шлепал по холодному мрамору. Отец же всегда ходил в тапках, и сейчас он сидел обутый, закинув ногу на ногу. Его длинные пальцы сжимали хрустальный бокал с щедро налитым в него виски.