Глава 1

Кирилл А-с-та-х-о-в...

Я проговорила это имя медленно, по слогам, будто пробуя на вкус что-то давно забытое. Буквы перекатывались на языке, как мелкие камушки, найденные на дне старого кармана. За окном петербургское небо наконец-то расщедрилось — высокое, промытое, с лёгкой акварельной голубизной, какая бывает только в конце мая, когда город вдруг вспоминает, что он тоже имеет право на солнце. Я видела, как тёплый свет ложится на подоконник, высвечивая каждую пылинку, и как за стеклом шевелятся молодые липы — ещё клейкие, глянцевые, с листьями такого яркого, почти ненастоящего зелёного цвета, что хотелось потрогать, чтобы убедиться. В квартире пахло остывающим кофе и детскими карандашами, которые Тимка раскидал по всему столу. Из открытой форточки тянуло чем-то цветочным — черёмуха, сирень? — и этот запах ложился поверх привычного быта, как слой глазури на старый пирог.

Вера просто вымыла мне мозг этой встречей. Вымыла до скрипа, до блеска, до звона в ушах. Чуть ли не вечер на протяжении двух недель в моём телефоне вспыхивало её имя, и её голос — восторженный, звонкий, с этими характерными верхними нотками — бил по перепонкам: «Васька, ну ты что! Астахов устраивает сбор однокурсников! В своём загородном доме! Ты представляешь?!» Я представляла. Вернее, пыталась. В голове всплывали размытые картинки университетских коридоров — жёлтый линолеум, пыльные подоконники с чьими-то конспектами, запах столовского борща и молодой самонадеянности.

Прошло десять лет.

Десять.

Кажется — целая жизнь. Нет, не кажется. Для меня это однозначно была целая жизнь. Или даже две. Одна — та, лёгкая, студенческая, с привкусом дешёвого вина и бессонных ночей перед сессией, когда мир казался огромным, распахнутым, сияющим тысячами огней за окном общаги. И вторая — эта. Нынешняя. С запахом детского порошка, со звуком тикающих настенных часов в пустой кухне, с ощущением чего-то тяжёлого, давящего, что поселилось в районе солнечного сплетения и никак не хотело уходить. Даже сейчас, в эту позднюю весну, когда за окном всё звенит, цветёт, кричит чайками — это тяжёлое внутри никуда не девалось. Просто стало привычным, как фоновый шум.

Мне тридцать два.

Я замужем...

Да уж. За-му-жем.

Ну как бы почти классически всё как нужно. Муж, ребёнок, квартира с высокими потолками в тихом центре, машина, вид на канал из спальни — утром я видела, как майское солнце зажигает рябь на воде, и по набережной уже гуляли парочки с мороженым, и это было красиво, по-настоящему красиво, если бы не вот это вечное «но». Знаете, бывает такое количество «но», что они перебивают все внешние плюсики и бонусы. Как фальшивая нота в оркестре — вроде и музыка играет, и скрипки поют, и зал полон, а ты слышишь только её. Эту одну кривую ноту. И всё остальное уже не радует.

У меня шестилетний сын. Тимка. Тимофей.

Я, кажется, сказала «у меня»... а не «у нас», да?

Ну вот как-то так. Нет, нельзя сказать, что муж совсем не занимается ребёнком. Ну... не совсем. Он не интересуется его жизнью. То есть... иногда интересуется. Может спросить за ужином: «Ну что там в садике?» — и я слышу, как вилка скребёт по тарелке, и вижу, как его взгляд уплывает в экран телефона ещё до того, как Тимка откроет рот. А Тимка открывает. И начинает рассказывать что-то про динозавров, про Петю, который упал с горки, про то, что воспитательница красила ногти — и я чувствую, как у меня сжимается что-то внутри, потому что его никто не слушает. Кроме меня.

На самом деле ничего сверхъестественного для работающего мужчины. Я же не слепая, я вижу, что это довольно частый случай. Сидишь на детской площадке — и рядом такие же женщины с потухшими глазами, которые рассказывают те же истории. Мужья приходят с работы, целуют в макушку, спрашивают «что на ужин?» и исчезают в своих телефонах, как в параллельной вселенной. Они просто в этом возрасте ещё не в состоянии осознать, что такое на самом деле быть отцом. Ну, большинство из них.

Вот правда — у некоторых оно есть. Такое встроенное родительское чувство. Ответственность. Я видела таких — в парке, на утренниках, в очереди к педиатру. Мужчины, которые держат маленькую ладошку в своей так, будто это самое ценное, что у них есть. У которых меняется голос, когда они обращаются к ребёнку — становится мягче, теплее, как нагретый на солнце песок. Но это не у всех. Мужчины же не вынашивают ребёнка, не кормят его грудью, не слышат, как он плачет ночью — ну то есть физически слышат, но это не пронзает их насквозь, не выдёргивает из сна как электрический разряд.

Хотя и у части женщин этого нет. Так что является ли это половым признаком? Не знаю. Может и нет. Они просто ходят на работу. А там как бы и забываешь, что нужно этому карапузу. Ну жена же дома! Она всё сделает.

Я отлично помнила, какой этот Астахов избалованный папин сыночек. Мажор, потаскун и пьяница. Я помнила запах его парфюма — всегда дорогого, яркого, немножко сладкого, — который оставался в аудитории, даже когда он уходил. Помнила его развязную походку — руки в карманах, подбородок вверх, — и этот самоуверенный прищур голубых глаз, от которого, если честно, половина курса теряла дар речи. Не я. Ну... почти не я. Даже не представляю, как он сейчас существует. Всё так же на папины деньги? Вполне может быть. Я такие случаи тоже видела — выросшие мальчики сорока лет, которые живут так, будто папин кошелёк — это такой вечный источник, как скважина с нефтью.

Не женат. Ну да — как тут успеть жениться, если не помнишь, с кем спал сегодня? Это из серии: может и женился бы, да не может вспомнить имя. Классика.

А мне эта встреча нужна была как глоток воздуха. Как тот первый вдох, когда выныриваешь из-под воды и всё тело звенит от кислорода. Я даже сказала мужу неправду. Что случается крайне редко — потому что враньё требует усилий, и мне физически неприятно это ощущение: жар в щеках, холодок в пальцах, и слова, которые во рту как будто сделаны из пластика.

Муж у меня...

Дамир.

Упёртый. Ревнивый. Склонный контролировать во всём — от того, куда я еду, до того, что надеваю. Его голос, когда он спрашивает «А куда это ты собралась?», звучит ровно, спокойно, но я слышу в нём металлические нотки, как будто кто-то провёл ногтем по стальной струне. И в то же время он порой не обращает внимания на очень важные детали. На то, что Тимка нарисовал ему рисунок и прилепил на холодильник. На то, что я постриглась. На то, что мне плохо.

Короче... Я сказала, что еду в загородный дом однокурсницы. Замужней однокурсницы. Ну да — обманула. Но если бы сказала правду — что это дом мужчины, холостого, богатого мужчины, — не отпустил бы. Однозначно. Он даже хотел отправить со мной своего водителя, но, слава яйцам, не получилось! Даже не знаю, что бы я тогда говорила. Хотя... откуда водитель знает, чей это дом? Но скорей всего узнал бы, если бы захотел. У Дамира такие люди — они всегда узнают, если захотят.

наша героиня Василиса