Здесь никто не судит. Здесь ты не играешь роли. Ты просто живёшь, пока рисуешь узоры. Возможно, поэтому сердце притягивается сюда раз за разом.

Пролог

С этого момента моя жизнь превратилась в сущий кошмар. Лед, который когда-то был моим домом, где царила моя непоколебимая уверенность, теперь стал сценой для моей безграничной тревоги.

Я слышу, как вокруг меня раздаются аплодисменты, но они звучат так далеко, словно я нахожусь на дне глубокого моря, звук просто не может дойти до меня. Я заставляю себя собрать все свои мысли, отчаянно пытаясь сконцентрироваться на том, что ждет меня впереди. В уме я проговариваю каждый шаг, каждое движение, словно читая заклинание, которое должно уберечь меня от беды.

Шаг, еще шаг – пока все идет строго по плану. Прыжок, два идеальных оборота вокруг себя. Мое тело двигается уверенно, поворот элегантный, и я снова устремляюсь в следующий прыжок. Адреналин мчится по венам так бурно, что я буквально чувствую, как он наполняет каждую клеточку моего тела, разжигая во мне огонь.

И вот, наступает момент истины. Я пытаюсь выполнить третий оборот. В этот миг мне кажется, будто небо над головой разразилось молнией. Мои ноги перестают слушаться. Я чувствую, что теряю контроль, и в одно ужасное мгновение весь мир переворачивается – я падаю на лед, словно кукла с оборванными нитями, потерявшая всякую грацию и форму.

Момент столкновения с этой холодной, зеркальной поверхностью происходит как будто в замедленной съемке. Я не чувствую ничего, кроме абсолютного шока и леденящего страха, прежде чем острая, невыносимая боль пронзает мою лодыжку. Я не могу сдержать крик. Лед, мой бывший союзник, теперь кажется врагом, готовым сбросить меня за пределы арены, за пределы моих сил, за пределы всякой терпимости.

Я пытаюсь осознать, что произошло, и машинально потираю ногу. Но в тот же миг, этот физический шок сменяется горьким осознанием: я только что потеряла свой шанс. Моя мечта разбилась о лед.

Зрители поднимаются со своих мест. В их глазах я читаю испуг, недоумение и, о, этот зловещий отблеск злорадства, который всегда так режет слух и душу. Позже, в этом тумане боли и стыда, я замечаю, что на некоторых лицах проскальзывают даже улыбки. Это полное фиаско. Я чувствую, как в груди разрывается что-то важное, что-то неотъемлемое от меня самой.

Лица судей остаются нечитаемыми, они словно высечены из камня. Но я ищу их взгляды, как если бы в них могла скрываться хоть капля надежды, хоть крохотный шанс отменить произошедшее. Но взгляды судей ничего не меняют. Я сижу, и моё одиночество на этом огромном льду – оглушительно.

Нейтральные, нечитаемые лица судей не давали мне никакой надежды – они только усугубляли мое отчаяние. Мои глаза метнулись в поисках одного единственного, самого важного для меня взгляда, я поймала взор моей матери и по совместительству моего тренера, Тины Розенберг. То, что я увидела, нанесло мне самый сильный удар: в ее глазах горели гнев, разочарование и, возможно, самая ужасная для меня вещь – досада.

Она смотрела на меня, как на несостоявшуюся надежду. Я почувствовала, что подвела ее, опозорила ее известную фамилию и унизила не только себя, но и всех, кто в меня верил. Это чувство вины было тяжелее физической боли.

Я попыталась подняться, но это чувство вины сковывало мои ноги сильнее любого спазма. Каждый удар сердца отдавался эхом в моих ушах, напоминая мне, что я только что изменила свой путь – и, возможно, навсегда. Мне было сложно поверить, что все обернется вот так, ведь всего несколько минут назад я встала на лед, полная надежд и амбиций. Но вот он, момент, когда что-то сломалось не только в моем теле, но и в самой глубине души.

Вдали, среди шепота зевак и нервного ожидания зрителей, я заметила хрупкие лица, полные смятения и жалости.

Внезапно в моем поле зрения возникла женщина-медик.

– Вы в порядке? – настойчиво спросила она. В белом спортивном костюме она казалась лучом света в этом клубе тьмы, окутавшем меня.

– Да, – выдавила я. Мой голос дрожал и звучал слишком хрупко, слишком слабо, чтобы оспаривать произошедшее.

Я инстинктивно терла левую ногу, отчаянно надеясь, что этот жест каким-то чудом прогонит боль, словно она могла исчезнуть по моему желанию.

– Встать сможете? – ее голос звучал уверенно и ободряюще.

Я кивнула, собирая из последних сил свою волю в единое целое. Она подошла ближе, протянула мне руку, и, обняв меня, помогла подняться.

Как только я встала на ноги, мир вокруг меня потемнел, как будто погас свет не только на катке, но и в моем внутреннем мире. Моя больная нога ощутила каждый шаг как тяжелейшее испытание, и я хромала, опираясь на плечо этой женщины-медика.

Шаг за шагом, словно я пересекала извивающийся тоннель, полный терний и колючек, я пробиралась к выходу.

Зрители смотрели на меня с неодобрением, их взгляды были точны и резки. Я ловила их осуждающие шептания, ощущая, как будто невидимая сотня пальцев тыкала в мою сторону, обвиняя меня за это фиаско. В этот момент я чувствовала себя не просто физически побежденной, но и окончательно сломленной.

Когда мы, наконец, достигли раздевалки, мир вокруг меня снова стал нереальным, исчез. Я с огромным трудом села на лавочку. Холодное сиденье скамейки, казалось, притягивало меня к себе, словно сама ледяная поверхность катка звала меня обратно в свои ледяные объятия. Я начала снимать коньки, сбрасывая их, словно тяжелые оковы, и с каждым движением меня все сильнее уносило в темноту моего внутреннего потрясения.

Женщина-медик аккуратно прощупала мою ногу. В этот момент я закрыла глаза, отчаянно пытаясь отключиться от реальности. Я не хотела слышать, не хотела видеть и, главное, не хотела понимать, что происходит со мной и что это значит для моей карьеры.

– К счастью, кость цела, – произнесла она с заметным облегчением. – Небольшой вывих, три недели отдыха, и нога будет как новая.

Три недели? Эти слова прозвучали в моем сознании как приговор. Мой внутренний мир снова взорвался – три недели для фигуристки, для меня, это не просто время, это целая вечность. Я кивнула, хотя моя душа напоминала бурное море, полное волн схлынувших надежд и стремлений. Я чувствовала ярость, гнев, досаду и, что было самым худшим, – чувство предательства самой себя.

Медик покинула раздевалку, оставив меня наедине с моими тяжелыми мыслями. В этот момент я осознала, как сильно я зажата в тисках собственных ожиданий, чужих надежд и всеобщего безразличия.

Как мне сказать об этом матери? Я знала, что ее реакция станет катастрофой, что взрыв эмоций будет необратим. С каждым мгновением я понимала – я застряла в нашем обыденном кошмаре, в мире ожиданий, которые теперь словно щупальца осьминога сжимали меня в тиски.

И тут, словно предвидя мою неспособность справиться с этими тревогами, в раздевалку вошла она.

Ее светлые волосы взметнул порыв ветра, а злые зеленые глаза пронзили меня насквозь. Я сразу поймала себя на мысли, что укрыться от ее гнева не получится.

– Бездарность, – бросила она с презрением, ее слово ударило меня прямо в лицо. – Ты хоть понимаешь, что теперь ты в пролете?! Ты меня опозорила!

Я опустила глаза, не зная, как справиться с этой атакой. Внутри меня раздавался внутренний голос, заполняя пространство настойчивыми, сжимающими тисками. Но в этот момент, когда я произнесла свои слова, я ощутила уверенность, хотя бы крошечную:

– Я понимаю.

– Нет, ты не понимаешь! – закричала она, ее слова были полны яда. – Ты завалила чемпионат Штата! Ты не прыгнула тройной аксель! Опозорила меня! Что скажут на это люди?!

Слова матери, полные яда и презрения, врезались в мои уши, как острые иглы. В тот же миг меня пронзило мгновенное воспоминание о том ужасном моменте на льду: я вновь почувствовала, как все взгляды зрителей слились в единую холодную волну, целенаправленно ожидая моего поражения и неудачи. Их напряженное, почти злорадное ожидание словно обжигало мою душу.

Я подняла взгляд на мать, и в ответ на ее обвинения из меня вырвалась горькая, бессильная усмешка.

– Скажут, что я недостойна такого тренера, как сама Тина Розенберг, – произнесла я, слыша, как в этих словах, сказанных нарочито равнодушным тоном, кроется невыносимая боль и самоирония.

– Не смей мне дерзить! – закричала она в ответ, ее голос дрогнул от чистого гнева. Она резко развернулась и, не удостоив меня больше ни словом, покинула раздевалку. Ее уход был подобен взрыву, оставившему после себя лишь едкий запах разочарования и обиды, который она унесла с собой.

Оставшись одна в унылой раздевалке, я тяжело вздохнула, пытаясь сбросить с себя невыносимый груз, который давил на грудь, словно густая, тяжелая утренняя роса. Медленно я повернулась к зеркалу и увидела свое отражение: глаза, полные невыплаканных слез, и бессильная, искаженная улыбка.

Мне казалось, что я больше не контролирую это тело, в котором каждый мускул, каждая кость постоянно испытывают не только радость триумфа, но и муки поражения. Я всегда стремилась к олимпийскому пьедесталу, это было моей путеводной звездой, но сегодня, на холодной ледовой арене, я почувствовала себя не фигуристкой, а пленницей своих собственных, огромных мечтаний.

Я начала с трудом стягивать с себя мое облегающее, расшитое сверкающими камнями платье и тесные, искажающие ощущение колготки. Свобода пришла, когда я переоделась в старые джинсы и уютный свитер. Они были мягкими и свободными, став почти символом бунта против всего, что произошло сегодня на льду.

Каждое движение давалось мне с трудом – ноги все еще ощущались как перетянутые резинки после изматывающей нагрузки и падения. Но я ловко, почти механически, сложила свои коньки в сумку. Они казались теперь такими тяжелыми, будто несли в себе не только сталь лезвий, но и тяжесть рухнувших надежд.

Выходя из раздевалки, я осознала с ужасающей ясностью: этот мир за дверями меня не ждал. В ту же секунду холодный уличный воздух обнял меня, но в этом объятии не было ни грамма утешения или радости, лишь колючая отчужденность.

И вот оно. Мгновенно вокруг меня закружились папарацци. Их камеры вспыхнули, словно на меня обрушился свет тысяч звезд, только это был свет не славы, а ненавистной публичности. Я почувствовала себя в центре отвратительного шоу, превратившись в игрушку для публики, которой оставалось лишь наблюдать, как я медленно и мучительно ломаюсь.

– Эмма, как вы прокомментируете свой провал?

– Почему вы не смогли выполнить тройной аксель?

Неумолимо раздавались вопросы, их поток был бесконечен. Словно бесконечная очередь шальных автоматов, они расстреливали меня без сожаления.